Мальчик сидел по центру складного стола, Джоани сидела, нахмурившись, на одном конце, а на другом – сердито поглядывал его отец. За столом уже расположились шестеро детей Джоани. Они, судя по их виду, пребывали в дурном расположении духа и сильно проголодались. Младшим из пасынков Шага был паренек лет семнадцати, а единственную девочку звали Стефани, и только это имя Шагги запомнил после представлений, сделанных отцом. Запомнил он его отчасти потому, что это имя было самым протестантским из всех, какие он когда-либо слышал, а еще и потому, что, когда Шаг ушел от них, Кэтрин грозила вышибить дух из Стефани Микл-в-ад, чтобы поднять настроение Агнес. Теперь, сидя напротив нее, Шагги понял, что Кэтрин не смогла бы претворить угрозу в жизнь. У Стефани были толстые волосатые предплечья. Из всех детей она одна почти не пыталась скрыть свою неприязнь к новому гостю.
Шагги сидел тихо, пока Миклвайты-Бейны рассказывали его отцу о том, как провели день. А рассказать им было что. Кто-то из них работал в офисах, у кого-то имелись машины, кто-то весь день провел в школе, кто-то ждал письма из университета. Кто-то учился на преподавателя, а Стефани работала в таком месте, где у каждого была какая-то штука, называвшаяся «персональный компьютер». Все они называли его «папа», и это повергало мальчика в недоумение, и все они хотели быть услышанными в первую очередь, словно он заявился сюда почетным гостем. Шагги сидел, уставившись в одну точку – ничего не мог с собой поделать. Стефани опустила голову чуть не на стол, встретила его взгляд и с презрением спросила, не хочет ли он сделать фотографию.
После этого Шагги старался водить глазами. Он пытался тайком получше разглядеть отца, понять его. Он почти ничего не знал о нем, и пока другие ели, украдкой бросал на него взгляды и спрашивал себя, почему тот так терпимо относится к этим другим детям, но бросил его.
Этот чужой человек взял стакан с молоком, стал пить, а его глаза в это время, словно лучом прожектора, обшаривали остальных. Он опустил стакан и другой рукой удовлетворенно разгладил свои лощеные усы. Шагги нервно теребил верхнюю губу, когда его отец наконец посмотрел на него, и они принялись молча разглядывать друг друга.
После ужина Джоани показала мальчику, где он будет спать. Несмотря на наличие столовой, дом Миклвайтов был очень небольшим. Старший мальчик спал на односпальной кровати в узком шкафу под достославной лестницей. Он был преподавателем химии или кем-то в этом роде, и его шкаф украшали сувениры, связанные со вселенной «Звездного пути» и подвешенные к потолку на невидимой рыболовной леске. Если их самый умный и старший спал в шкафу, то мальчик и представить себе не мог, куда отведут его.
Джоани провела Шагги наверх, они миновали три или четыре маленькие спальни. Обнаружился еще один Миклвайт, седьмой, мальчик, тоже по имени Хью, который отсутствовал – находился в Армейском кадетском училище[138]. Джоани включила голую лампочку и сказала, что он, новый Хью, может спать здесь, «только, имей в виду, временно». В комнате царил кавардак, она, казалось, застряла в чистилище между спальней ребенка и мужчины. Он увидел маленьких зеленых солдатиков, приклеенных к подоконнику рядом с постером обнаженной Саманты Фокс[139]. Хью Миклвайт держал свою одежду, чистую и грязную, без разницы, в груде, накиданной рядом с кроватью. Шагги расчистил местечко на простынях и сел на продавленный матрас. Голова у него кружилась.
Он принялся загибать пальцы. Если считать Лика и Кэтрин, то у Шага всего набралось четырнадцать детей. У него было четверо своих от первого брака, потом Шагги, потом он прибавил Кэтрин и Лика, а потом подсобрал еще семерых подрастающих Миклвайтов. У его отца было три сына, носивших его имя: по одному на каждую из его женщин. Закончив свои подсчеты, Шагги почувствовал себя счастливым оттого, что имел хоть эти три часа отцовского времени.
Большой Шаг завел привычку прятаться в своем такси: двойные смены, вторые смены, ночные смены, ранние смены. Шагги же, со своей стороны, бродил в тени высоток и прятался от всего их семейства. По утрам Джоани выпроваживала мальчика из дома. Говорила, что отцу нужен покой, чтобы поспать, «вот что ночные смены делают с таксистами». У двери она засовывала ему в руку сэндвич с вареньем и очищенную морковку и говорила, чтобы шел играть и не возвращался до темноты. Она показывала вдаль и обводила рукой весь район, что подразумевало: ей все равно – он может гулять где хочет.
Если все остальные ребята были в школе, то Шагги проводил время, бродя по высоткам. На каждом этаже высотки между квартирами была встроена общая прачечная. Прачечные представляли собой бетонные гулкие комнаты с одной стеной из ячеистых шлакоблоков, а потому с этой стороны фактически были открыты стихиям. Домохозяйки вешали там выстиранное белье и ждали, когда глазговские ветра высушат и заморозят его. Шагги поднимался на лифте с этажа на этаж, пока не находил незапертую прачечную. Чем выше, тем было лучше. Он садился, просунув руки и ноги в ячейки, и смотрел на выстроенный из песчаника город, простирающийся до самого Сайтхилла. Северный ветер обжигал его лицо, пока он сбрасывал на землю маленьких зеленых солдатиков. Он старался разглядеть черную линию на горизонте и представить там мать. Скучала ли она по нему? И даже жива ли она вообще?
К тому времени, когда Агнес вернулась, мальчик уже почти три недели отправлял на смерть зеленых солдатиков, бросая их из высоток. В конце концов она сама себя выписала. Она позвонила, и Шагги с мрачным любопытством смотрел, как Джоани Миклвайт источает ненависть на всю катушку. Он чувствовал себя предателем оттого, что находился в доме блядовода, видел и слышал, как она бросила трубку после разговора с его матерью, и они все принялись смеяться, произносить унизительные слова в ее адрес, разделывать на части, как старую курицу. У мальчика разрывалось сердце, когда он видел, как они упивались ее несчастьем. Он умирал от ужаса при мысли о том, что она может подумать, будто он теперь – один из них, будто он смеется над нею вместе с ними. Он подумал о ее запястьях, о крови на кухонных полотенцах и, как большой ребенок, разрыдался от чувства безысходности прямо перед ними.
Джоани вдруг сменила тон. Мальчик не понимал, почему это она вдруг стала по отношению к нему такой дружелюбной. Шагги претерпел трансформацию: он перестал быть обузой и превратился в полезную пешку. Для Джоани он стал теперь замечательным, волшебным, болезненным способом показать Агнес Бейн раз и навсегда, кто вышел победителем.
Агнес устала от всех своих угроз и слезных просьб. Она сидела перед туалетным столиком и превращала свои волосы в жесткую корону из черных роз, покрывая их слой за слоем дорогущим лаком для волос. Она надела свою узкую черную юбку и свежую белую блузку, а поверх – свое хорошее мохеровое пальто, убедившись предварительно, что его рукава закрывают ее незажившие, забинтованные запястья. Она чуть не залпом выпила три банки пива, потом вскрыла газовый счетчик и вызвала такси.
Агнес уже некоторое время грозила это сделать, а они ей не верили. Они, как хулиганье, чувствовали себя в безопасности, собравшись толпой, и смеялись в телефон громкими ХА-ХА-ХА. И теперь, выйдя из черного такси, она попросила водителя любезно подождать.
– Я через минутку, – сказала она. – Мне только нужно посмеяться последней.
Гордо цокая каблучками, Агнес прошла по улице, считая нечетные номера домов. Потом открыла металлическую калитку, вошла в передний дворик и потерла сердце, увидев окна с двойным остеклением. Она осмотрела эти новые окна, потом окинула взглядом второй этаж, и ее губы растянулись в отвращении. Она проверила адрес на клочке бумаги, потом в последний раз одернула манжеты своего лилового пальто.
Агнес забарабанила в дверь, но никто ей не ответил. Он слышала топот ног у дверного глазка, потом смешки. Агнес постучала еще раз, а потом отошла от дома на несколько шагов.
– ШАГ! – прокричала она. – ШАГ БЕЙН! ПОКАЖИ СВОЕ ЛИЦО, ТЫ, БЛЯДОВОД ЕБАНЫЙ, ИСТЯЗАТЕЛЬ ЖЕН.
Она ждала. Из двухэтажного дома не доносилось ни звука, но люди на улице остановились как вкопанные. Они толпились у почтовых ящиков и припаркованных машин, дети клали в грязь свои ВМХ[140] и спешили занять место, откуда лучше видно. Она чувствовала, что все они смотрят, и это подстегнуло ее.
– ШАГ БЕЙН! БЛЯДУН ПЛЕШИВЫЙ. ПРЕКРАТИ ДРОЧИТЬ СВОЙ МАЛЕНЬКИЙ ХУЙ И ПОКАЖИ СВОЕ ЕБАНОЕ РЫЛО!
Ее голос эхом отдавался от низких зданий и разносился далеко вверх к окнам высоток. Агнес распрямила спину и набрала воздуха в грудь, чтобы закричать снова, но тут что-то привлекло ее внимание. В забетонированном переднем дворе не было ничего, кроме абсолютно серой и плоской поверхности. Ничего, кроме нескольких пробившихся сорняков, а в углу двух серебристых бачков для мусора.
Агнес ухватила первый бачок – еще не слишком полный, не слишком тяжелый. Одним неловким движением она закинула руки с бачком в сторону, ее высокие каблуки скособочились под ней, но она сумела метнуть свой снаряд. Все еще не набравшаяся сил после больницы, она чуть позорно не упала на спину через калитку. Металлический бачок пролетел по воздуху, и на какое-то мгновение ей показалось, что он отскочит от окон и собьет ее с ног. Она затаила дыхание из страха, что он не попадет туда, куда ей нужно.
Но Агнес не промахнулась.
Бачок попал ровно в середину окна и с грохотом влетел в комнату. Стекло раскололось на маленькие кристаллики, великолепные тюлевые занавески сорвались с карниза. Старухи, которые остановились на улице, закричали как оглашенные. Дети на своих ВМХ возбужденно заорали.
Миклвайты, перед тем как Агнес принялась молотить в дверь, сидели в глубине дома в столовой, будто семейка Брейди[141]