Каждый зеленый клочок наводняли дети, отчего тот становился похожим на кишащую жизнью чашку Петри. Воздух пронзали гулкие крики и смех, усиленные каменными стенами окружающих домов. Время от времени где-то с тыльной стороны дома раздавался детский крик, вскоре на четвертом этаже распахивалось окно, из которого вылетал пакетик с чипсами или связка ключей.
Шагги сел и бо́льшую часть дня смотрел в окно – на этот своеобразный колизей, – спрашивая себя, что может чувствовать маленький человек, играя с такой беззаботностью. Он смотрел, как дети карабкаются по лестницам, оккупируют другие зеленые дворовые площадки. Он видел, как трещат головы, как малышей отгоняют от навесов для мусорных бачков. Иногда открывалось какое-нибудь окно, и строгий палец приказывал разыгравшемуся гладиатору вернуться в дом, и ребенок уходил, плача от страха и раскаяния, и никто уже не видел его на площадке в этот день.
В конечном счете Шагги утомился от этого жестокого зрелища.
В ожидании Агнес, которая обещала ему пирожки с чаем, он занялся маленькой красной футбольной книжечкой и в сотый раз начал с первой страницы. Он читал результаты матчей «Арброта», когда услышал поворот ключа в новом замке. Со своего места у окна в кухне он сразу все понял.
– Привет, сынок.
Она стояла в дверях, смотрела блуждающим взглядом с широкой улыбкой на лице.
– Ты пила? – спросил он, заранее зная ответ.
– Неееет.
– Подойди ко мне, дай я тебе понюхаю. – Шагги прошел по пустой кухоньке.
– Понюхаешь меня? – сказала она. – Да что ты о себе возомнил?
Он с каждым днем становился выше. Он взял ее за рукав, подтащил к себе со всей требовательностью взрослого человека. Она пошатывалась на ногах, пыталась вырвать рукав из его руки. Он потянул носом.
– Пила! Ты пила.
– Ты только посмотри на себя. Тебе нравится портить мне настроение. – Агнес снова попыталась вырвать рукав. – Выпила самый чуток с моей новой подругой Мари.
– Мари? Ты обещала, мы будем совершенно новые.
– Так оно и есть! Так оно и есть!
Этот надзиратель начал раздражать Агнес.
– Ты солгала. Ты даже не попыталась. Никакие мы не новые. Мы все в той же старой жопе.
Шагги с такой силой дернул ее за рукав, что джемпер растянулся и вырез сместился на плечо. На ее мягкой белой коже обнажилась бретелька черного бюстгальтера. Он протянул руку, чтобы схватить бретельку.
– Не трогай меня! – Вид у нее сделался испуганный. Она поправила на себе джемпер и так резко развернулась, что мальчик потерял равновесие. Он с треском ударился о стену и соскользнул на пол в углу коридора.
Агнес бормотала себе под нос.
– Ты что о себе возомнил? Я тебе не позволю так со мной разговаривать. – Какая-то мысль пришла ей в голову, и она напустилась на него. – Твой папаша? Ты решил, что ты – твой гребаный папаша? – Она в уродливом неповиновении закинула назад голову и плюнула на него. – Денечек будет заебись, солнышко.
Он смотрел, как она поправляет на себе джемпер, потом направляется к выходу. Агнес вышла, не закрыв дверь за собой. Он слышал, как она идет по гулкой лестнице от двери к двери, стучит, а когда ей отвечают, вежливо представляется заплетающимся языком.
– Привет. БОГА ради, простите, что беспокою. Меня зовут Агнес. Я ваша НОВАЯ соседка.
Шагги слышал, как после некоторой паузы добрые обитатели дома неловко ее приветствуют. Он почти что видел, как они оглядывают ее с ног до головы, оценивают, делают выводы. Эта женщина, крашеная жгучая брюнетка в отливающих глянцем черных колготках, в черных туфлях на высоких каблуках, к ланчу уже была пьяна.
Такой большой средней школы он в жизни не видел. Он выждал время и незаметно пошел за мальчиком из квартиры под ними. За время летних каникул мальчик загорел. На углах улицы он оборачивался и подозрительно смотрел своими большими карими глазами на бледного мальчика, который шел следом за ним, как потеряшка.
Шагги поставил дома гладильную доску и отутюжил свою одежду к первому учебному дню. Школьные брюки у него были из серой шерсти, а дополнял их отличный красный джемпер, купленный Агнес на сигаретные купоны. Он гладил и то и другое, пока не обратил их в идеально плоские, двухмерные вещи. Потом он выгладил нижнее белье и носки.
Следуя за мальчиком, Шагги завернул за угол и увидел ее. Она тянулась на сколько хватало глаз и представляла собой целый город: большие бетонные кубы и прямоугольники, пересекающиеся под разными углами и окруженные зданиями пониже, напоминавшими долговременные бытовки. Наружу не выходило ни одного окна, он видел только гигантский бетонный хаос разных форм посредине плоского пространства асфальта, камня и коричневой земли.
Он прошел за мальчиком в главные ворота. Большой школьный двор наводнили дети – подвижная масса протестантского синего, белого и в меньшем количестве красного цветов. Почти на всех ребятах были футболки с логотипом «Глазго Рейнджерс», спортивные куртки или, по крайней мере, спортивные сумки. Куда бы он ни посмотрел, повсюду большими белыми буквами было написано «Лагер Макьюэн»[150]. Шагги сунул руку в карман и почувствовал себя лучше, когда его пальцы коснулись потрепанной красной книжечки.
Прозвенел звонок, и он, не придумав ничего лучше, пошел вслед за своим соседом в его класс. Ребята занимали свои места и орали во всю глотку. Шагги положил рюкзак на парту в последнем ряду и попытался спрятаться за ним. В класс вошел невысокий человек средних лет с седой бородой. Вид у него был, как у рассерженного терьера, а говорил он с очень громким глазговским акцентом.
– Ну-ка, пасти закрыть, шайка-лейка. Сначала мы поставим рекорд по скорости переклички, а потом ваша банда вернется к разговорам о сережках, завивках и прочей дряни. – Он помолчал. – И это называется парни.
Комната испустила усталый вздох. Учитель взял журнал, а когда добрался до конца списка, класс снова перешел на крик. Учитель сложил руки на груди и закрыл глаза, присел на краешек стола, пытаясь украсть еще пять минут сна.
Шагги поднял руку, потом опустил, потом поднял опять.
– Сэр, – сказал он слишком тихо. – Сэр!
Учитель открыл глаза, посмотрел на нового мальчика.
– Да? – сказал учитель, он еще не успел познакомиться со всеми лицами нового учебного года.
– Я новенький, – едва слышно сказал Шагги, но учитель услышал его.
– Тут все новенькие, сынок.
– Я знаю. Но я думаю, что опоздал с зачислением. – Он использовал слово, которому его научила Агнес.
Класс затих. Тридцать голов, как одна, повернулись и уставились на него, мальчики с темными пятнами прорезающихся усов под носом, девочки уже с женскими телами и лицами, испещренными маленькими белыми точками.
– Ты что? – спросил учитель с лицом терьера.
– Я… Я опоздал с зачислением, сэр. Из другой школы.
Теперь в классе воцарилась полная тишина.
– Вот оно что, – сказал учитель. – Как твоя фамилия?
Ответить он не успел – оно началось сразу же. Сначала ропот пробежал по классу, потом кто-то произнес это громко вслух, а потом шепоток перешел в неприкрытый смех.
– Он чо – гомосек? – спросил парнишка с крысиным лицом, сидевший за столом в первом ряду. Класс взорвался.
– Жополаз? – сказал другой.
Шагги попытался перекричать их. Лицо его горело.
– Меня зовут Шагги, сэр. Хью Бейн. Я перевелся сюда из школы Святого Луки.
– Вы послушайте, какой у него голос, – сказал еще один мальчишка с курчавой головой. Он широко раскрыл глаза, словно был чемпионом по школьной травле. – Слушай сюда, ты, щеголь гребаный, откуда у тебя этот акцент? Ты кто – балерун, может, или еще кто?
Это было встречено с сильнейшим энтузиазмом и раззадорило остальных.
– Ну-ка, станцуй, плясун! – визжали они от восторга. – Покрути для нас жопой, жополаз!
Шагги сидел, слушал, как они развлекаются. Он вытащил маленькую футбольную книжку и бросил в темный ящик этого странного школьного стола. По крайней мере он порадовался, что хоть с этой иллюзией покончено. Ему стало ясно: никто не может стать совершенно новым.
Двадцать девять
Кареглазый мальчишка, живший этажом ниже, постучал в его дверь так, словно они были старыми друзьями. Все те месяцы, что прошли с их переезда, сосед снизу старательно игнорировал Шагги. Теперь, когда Шагги открыл дверь, кареглазый мальчишка приветственно кивнул и сказал Шагги, чтобы он оделся и шел с ним.
– Зачем? – нелюбезно спросил Шагги.
– Затем, что мне нужна твоя помощь. – Мальчишка уже спустился на половину пролета.
Кейр Вейр являл собой всю палитру теплых тонов, выбранных по той причине, что они так хорошо сочетались между собой. Такого загара, как у Кейра, Шагги не видел ни у кого, а его каштановые волосы сияли воспоминаниями о солнце, которое видели так редко. Его пятнистые глаза напоминали ореховое дерево, а форма его изогнутых губ приковала взгляд Шагги. Фотографию Кейра можно было бы на открытках печатать, если бы у него вечно не капало с носа, а на верхней губе не выступала простуда.
Шагги надел курточку и последовал за Кейром, как послушный слуга. Когда они подошли к двери, Кейр развернулся на каблуках и резко остановил Шагги.
– Слушай, ты со мной в таком виде никуда не пойдешь.
Шагги оглядел себя. На нем была его повседневная одежда: старые шерстяные брюки для школы, старые черные ботинки, синяя куртка, купленная по каталогу и похожая на старые куртки Агнес, в которых она стеснялась ходить в магазин.
– Ты меня шокируешь таким видом. Тебя что – до сих пор мамочка одевает?
Кейр запустил руки в куртку Шагги, нащупал против его поясницы два регулировочных шнурка и потащил на себя. Куртка сузилась в талии настолько, что шнурки чуть не разрезали его на две части, а в подоле при этом куртка раздулась, как елизаветинский дублет. Кареглазый парнишка ухватил аккуратно отглаженный воротник, поднял его, потом резко дернул пластиковую молнию до самого верха, и теперь Шагги показалось, будто он смотрит на мир из пароходной трубы.