Лик вернулся взволнованный и злой, раскрасневшийся от бега по лестнице. Шагги почувствовал, как теплая лапша в его желудке превращается в червей. Лик стоял в дверях с полиэтиленовым пакетом в руке. Пакет был полон банок с порошковым заварным кремом. Лик отбросил влажную челку с лица. Теперь его лоб был чистым, пыль сошла с него.
– Этот заварной крем, – сказал он, переводя дыхание, – истратил остатки мой зарплаты на экскурсию по Глазго.
В животе у Шагги созрел пузырь нервного смеха. Он попытался прикрыть рукавом рот, но звук все равно вырвался из него.
– Ни хуя смешного, – зло сказал Лик, но он и сам улыбался, а потом стал хохотать. – Плохие новости всегда идут за тобой по пятам, Шагги. Всегда. – В соседней комнате к вечерним новостям включили погромче телевизор. Лик поднял два пальца[156] в сторону смежной стены и закрыл тонкую дверь в свою комнату. – Так вот, матушка наша, как выясняется, позвонила в такси и сказала им, чтобы заехали к ней. Выйдя из дома, она положила на заднее сиденье пакет с банками и сказала водителю, чтобы привез его сюда. Он ей сказал: «Ни за что», но она ответила, что ее мальчик оплатит поездку в конце. Сказала даже, что я дам водителю два фунта на чай! – Лик прекратил хохотать. Он оперся о свои коробки, подготовленные к переезду. – Я даже не знаю, хватит ли мне на автобус, чтобы доехать завтра до работы.
– А зачем она прислала заварной крем? – спросил Шагги. Он спрашивал себя, на какие ужасы она пошла, чтобы заполучить деньги на еду.
Лик стал снимать свои рабочие ботинки, когда домофон загудел снова. Они недоуменно переглянулись. Лик подошел к интеркому в холле. Вернулся он какой-то подавленный и обеспокоенный. Он достал из кармана перочинный нож, опустился на колени и вскрыл замок монетоприемника на газовом счетчике – оттуда высыпалась горсть блестящих серебристых монет. Не говоря ни слова, он собрал их все и ушел.
Теперь Лик отсутствовал целую вечность. Шагги стоял как вкопанный. Он шептал себе под нос снова и снова бесконечную молитву: «Я не должен был тебя оставлять, прости, я не должен был тебя оставлять, прости».
Дверь открылась, и Лик из темноты вошел в комнату. Под белизной гипсового порошка угадывалось побелевшее, как полотно, лицо. Лик бережно держал что-то в руках, а когда он заговорил, то голос его звучал тихо и стыдливо, как раньше. Он явно уже не улыбался.
– Шагги, – прошептал он. – Такси ждет внизу. Я дал ему горсть монет, и он сказал, что отвезет тебя назад домой. Ему так или иначе нужно было на восток. Возьми свои вещи и езжай домой.
Шагги кивнул, покорно и задумчиво. Горячая картофелина оказалась в его руке. Он никогда не освободится.
– А что в пакете?
Лик посмотрел на пакет в его руках, развязал горловину. Шагги увидел, как плечи брата поднялись выше ушей. Что бы это ни было, оно обратило злость Лика в озабоченность, чуть ли не напугало его. Лик сунул руку внутрь и медленно вытащил оттуда коричневатый пластмассовый предмет с завитым спиральным хвостом.
– Я думаю, это плохой знак.
В руках он держал телефон из материнского дома.
Это был разрыв с миром, знак того, что она собирается покончить с собой, и на сей раз не будет никакого звонка о помощи – ни бригадиру Лика, ни Шагу, ни Шагги. Заварной крем вовсе не был «пошли в жопу» неблагодарным сыновьям. Она позаботилась о том, чтобы ее ребенок был сыт, а теперь прощалась.
Тридцать один
Стоял март, подошел ее день рождения. Шагги украл для нее два букетика увядающих нарциссов из пакистанского магазина. После вечера у Лика он стал прятать от нее талонные книжки и, прежде чем она успевала купить себе выпивку, закупал продуктов, чтобы хватало на неделю.
После Рождества он понемногу вытаскивал и копил пенсы из монетоприемника и в ее особый день смог дать ей несколько фунтов на игру в бинго. Она приняла конверт с монетами, прижала его к груди, словно королевские регалии. Она была так счастлива.
Когда на следующее утро полиция привезла ее домой, воздух в квартире стоял густой и тошнотворный от запаха пыльцы загнивающих нарциссов. Ее нашли у берега Клайда. Она потеряла туфли и свое хорошее лиловое пальто. Она даже не добралась до бинго.
Агнес от стыда не могла смотреть на Шагги, а он не хотел смотреть на нее, глубоко чувствуя собственную глупость. Прохлада проведенной на улице мартовской ночи скрежетала в ее влажных легких, и Шагги набрал воду в ванну, щедро насыпав туда поваренной соли. Он выгладил и подготовил для нее свежую одежду. Заварил для нее чай с молоком, поставил чашку у двери ванной, а потом ушел – они так и не обменялись ни единым словом.
Одевшись в школу, он побежал через дорогу с другими детьми и удивился, когда услышал, как в кармане его куртки позвякивают две монетки по пятьдесят пенсов из монетоприемника. Это заставило его остановиться на месте. Он повертел монетки в руке. Потом сел на первый попавшийся автобус и спросил у водителя, куда можно уехать за такие деньги.
Глядя вниз с шестнадцатого этажа сайтхиллской высотки, он чувствовал себя очень маленьким. Город под ним бурлил, а он и половины его еще не видел. Шагги через ячейки в бетонной стене прачечной высунул ноги наружу и оглядывал теперь бесконечные городские просторы. Он несколько часов смотрел, как оранжевые автобусы петляют в лабиринтах серого песчаника. Он смотрел, как свинцовый нимб затеняет готические шпили больницы[157], тогда как в другом месте упрямое солнце возвращает к жизни стекло и сталь университетского здания[158].
Его руки и ноги налились свинцом, болтаясь над городом, но он нащупал конверт в кармане и вытащил его, чтобы в сотый раз обдумать его содержимое. Обратного адреса на конверте не было, только почтовый штемпель, гласивший «Барроу-ин-Фернесс»[159]. Шагги не знал, где это, но ничего шотландского в этом названии он не почувствовал.
Это была рождественская открытка, прибывшая с опозданием на два месяца. Лик нашел работу где-то в другом месте. Они строили новые дома, и им требовались молодые люди, которые могли бы выбрать для себя любую профессию – плиточника, штукатура, кровельщика. Он писал, что деньги платят приличные и он не знает, когда вернется. Художественной школы там пока нет, может, будет на следующий год, написал он, или еще через год. Но зато есть милая девушка, она работает в кафетерии, и им обоим нравится гулять по какому-то месту, которое он называл «зыбун». В открытку были вложены двадцать фунтов – новенькая хрустящая купюра. Шагги долго размышлял об этих деньгах. Он позволил себе помечтать: Лик, ждущий его на далеком автобусном вокзале. А в итоге он потратил деньги на свежее мясо и удивил Агнес полной миской стовиса.
В рождественской открытке было и еще кое-что: линованная страничка из школьной тетради с карандашным рисунком маленького мальчика, который сидел, скрестив ноги, в изножье незастеленной кровати спиной к художнику, и в том вместе, где пижамная курточка не доходила до пижамных брюк, зрителю было видно основание его оголенной спины. То, что привлекало внимание мальчика, невидимо размещалось за изгибом его тела. Мальчик был увлечен, его лицо оставалось в тени, и он вроде бы играл с маленькими игрушечными лошадками, которые вполне могли быть деревянными игрушками, военной конницей или троянскими конями. Шагги знал, что они представляли собой на самом деле, что они были пахучими куколками, яркими и веселыми, а предназначались они для маленьких девочек. Они были хорошенькими пони, и Лик знал это. Он всегда знал.
Холодный северный ветер с ревом гулял по бетонной прачечной, щипал Шагги за покрасневший нос. Когда ему стало не под силу выносить это, он сунул открытку с листом бумаги в карман куртки и отправился назад – домой.
Когда он вернулся, в квартире повсюду горел свет. Украденные нарциссы продолжали вянуть, и он почувствовал запах дрожжей и гниения в ее узилище. Шагги послушал завывания предупреждающего голоса оператора и положил телефонную трубку на рычаг. Она не сидела без дела, пока его не было – на телефонной книжке лежала красная авторучка, и на старых именах появились свежие царапины.
Агнес спала в своем кресле. Она напоминала оплавленную свечу: ноги безжизненно вытянулись, голова свесилась набок. Шагги обошел ее с другой стороны, потряс спрятанными банками пива «Теннентс», проверяя, сколько она успела выпить. Посмотрел в бутылку водки на свет, прикинул, сколько там осталось. Она выпила почти все.
Он в тишине прислушался к ее кашлю сквозь беспамятство, потом она рыгнула, и густая желчная слизь появилась на ее губах. Шагги залез в рукав ее джемпера, осторожно, чтобы не разбудить, вытащил оттуда кусок туалетной бумаги. Тренированным пальцем он залез ей в рот и выудил оттуда мокроту вперемешку с желчью. Он аккуратно отер ее рот, осторожно вернул ее голову на прежнее место – на левое плечо.
Шагги чувствовал пустоту в животе: она находилась ниже желудка и ощущалась сильнее, чем голод. Он сел у ее ног и начал тихо разговаривать с ней.
– Мама, я тебя люблю. Прости, что не смог тебе помочь вчера.
Шагги осторожно приподнял ее ногу, сначала расстегнул ремешки на щиколотках, потом стянул с нее туфли на высоких каблуках, затем вытащил жесткий шов ее черных колготок, застрявший у нее между пальцев. Он нежно потер холодные подушечки ее пальцев, потом осторожно вернул обе ноги на пол. Все это время он тихо говорил с ней.
– Я сегодня был в Сайтхилле, – прошептал он. – Оттуда виден весь город.
Он поставил ее туфли сбоку от кресла и снова встал над ней. Он со знанием дела пошарил пальцами под ее мягкими обвисшими грудями, пока не нашел середину и через тонкий джемпер не расстегнул застежку «бабочка» ее бюстгальтера. Он увидел, как рухнули ее отпущенные на свободу тяжелые груди.