а, но еще и потому, что Лик был так похож на их мать, когда говорил это.
В крематории провожающие расположились на скамьях по периметру. Перед гробом сидели только Шагги и Лик. Юджин сидел у двери, по бокам от него – Коллин и Брайди. Джинти, уже под мухой, сторонилась молодого Ламби. Оглядывая лица, Шагги отмечал, что ни на одном из них не было искренней печали. После того как Агнес укатили в ритуальную камеру, он услышал, как женский голос за его спиной проговорил: «Кремация? Да ее никакой огонь не возьмет – эту старую пропойцу».
До этого момента Шагги не задумывался толком о ее кремации. Когда гроб поставили на роликовые направляющие, ему в голову пришли конвейерные ленты в супермаркете. И тут его осенило. Он поймал себя на том, что напрягает зрение, ищет широко раскрытыми и безумными глазами, куда ее повезут дальше. Он повернулся к брату, а Лик только спокойно кивнул и сказал: «Все, убыла».
Эти слова Лик повторял всякий раз, когда они видели, как Агнес садится в черное такси. «Все, убыла», – говорил он, появляясь из-за хороших тюлевых занавесок и с усмешкой глядя на младшего брата, потом он принимался мучить его перед телевизором, передающим вечерние новости.
«Убыла», – говорят обычно, избавившись от ненужной вещи.
На улице перед крематорием на голых деревьях появились белые почки, а вокруг колумбария висел запах оттаивающей зелени. Некоторые из пришедших проститься с Агнес подошли к братьям выразить соболезнования. Самые смелые подошли сами, другие, как Коллин, послали делегата в лице Брайди. Джинти с трудом прошла по влажной траве. На ее лице появилось озадаченное выражение, когда Лик сказал, что поминок не будет, не будет и выпивки.
– Что – ни капли? – спросила она.
– Бля, вы издеваетесь? – зло спросил он, не разжимая своих зубных протезов.
Тогда Юджин взял Джинти под руку и отвел в сторону. Он вернулся к парням сказать им что-нибудь доброе. Но Лик просто встал к нему спиной.
Шагги прижался лбом к автобусному окну и попытался больше не думать о похоронах. Его пальцы отделили несколько монет от других. Он собирался попозже позвонить Лику из таксофона рядом с домом миссис Бакш. Он теперь знал, как нужно говорить: сначала спросить про новорожденного, а про художественную школу спрашивать не надо. Потом, когда Лик спросит, как он поживает, Шагги ответит, что у него все в порядке, потому что он усвоил, что именно это и хочет услышать от него брат. Они оба будут делать вид, что у них все в порядке, поговорят некоторое время о билете на поезд, о поездке на юг, о чем-нибудь незначительном, чего можно ждать в далеком будущем. После этого Лик замолчит. Он знал, что Лик не любил много говорить. В некотором смысле это было неплохо: звонок на юг из прожорливой телефонной будки стоил немалых денег, а ставить телефон своим постояльцам миссис Бакш отказывалась.
Автобус продолжал урчать. Судостроительные верфи Клайда умерли. Широкая река стихла и опустела, если не считать одинокого лодочника в его лодочке[163]. Светоотражательные полоски на его плаще сквозь муть непреходящего мелкого дождя горели ярко, как алмазы. Все слышали про этого человека, он всегда присутствовал на первой полосе газеты «Глазговец». Как и его отец, этот человек, не давая себе отдыха, патрулировал Клайд. Он спасал тех стариков, которые, напившись, падали в реку с Глазго-Грин. В другие времена он доставал тела тех, кто не хотел, чтобы их спасали – тех, кто падал в воду молча, намеренно, перепрыгивая в солоноватые объятия Клайда через перила моста.
Шагги вышел из автобуса за Центральным вокзалом. Даже под слоем грязи и голубиного помета клепаные стеклянные арки вокзала все еще выглядели надменно и величаво. Стеклянная масса вокзала мостом пересекала Арджайл-стрит, отчего широкая улица внизу превращалась в темный туннель. Под нависающей над улицей частью конструкции находились забегаловки, ярко освещенные лавки с уцененными джинсами, паб без окон, открывавшийся ни свет ни заря по утрам, а к ланчу наполнявшийся сигаретным дымом. Шагги остановился перед пекарней. Внутри ярко горели печи, распространяя тепло, и воздух делался сладковатым от дешевой сахарной пудры и белого хлеба.
Иногда он просто стоял здесь, мог битый час притворяться, что ждет автобуса, а на самом деле всего лишь согревался сладкой мечтой из форточки. В один из своих приходов сюда он поймал себя на том, что косит глаза на стоянку такси на другой стороне. Он чуть приседал, подгибая колени, пытался разглядеть лица водителей и не сразу понял, на что он надеется. Устыдившись, он быстро распрямился и поспешил прочь.
Шагги зашел в пекарню. Увидел офисных девиц в длинной очереди за горячей выпечкой. Он стоял и терпеливо ждал, слегка прикрыв веки в сладковатом тепле. Розовощекая продавщица поскребла на затылке сеточку для волос, он попросил у нее два клубничных пирожных. Она стала укладывать пирожные в бумажный пакет, а глянцево-красный джем начал размазываться и прилипать к бумаге.
– Извините, миссис, не могли бы вы положить их для меня в коробочку?
– Коробочки для тортов, сынок, – категорически сказала она, скучающе двигая челюстью.
Шагги накрутил на палец пятифунтовую купюру. Жалованье ему полагалось только на следующей неделе, но он сказал:
– О’кей, тогда я возьму четыре пирожных, пожалуйста. Это подарок.
Женщина фыркнула, но злобы в ней не было.
– Так и нужно было сказать, Казанова. Я же не знала, что обслуживаю последнего из крупных мотов.
– Нет, все не так, – пробормотал Шагги, прижав подбородок к груди.
Двумя быстрыми поворотами кисти женщина собрала коробку. Красные пирожные напоминали четыре рубиновых сердца. Он расплатился, накинул капюшон на голову и вернулся под затянутое тучами небо. Деньги сделали свое дело: теперь, когда он разменял пятерку, ноги сами понесли его в маленький магазин, где он потратил немного мелочи на большую бутылку шипучки. С рыбными консервами в пакете и рубиновыми сердечками он прошел по длинной улице. Прошел по старой части Торгового города, а когда миновал Тронгейт и Солтмаркет[164], снова оказался на берегу широкой реки. По пустому берегу он добрался до выхода на Шипбэнк-лейн. Под навесом старого железнодорожного вокзала Святого Еноха сбивались в кучки мужчины в футболках и тонких костюмах. Они тряслись от холода и шумно переговаривались, продавая пиратские видеокассеты, доставая их из помятых картонных коробок. Женщины не замечали их, спускаясь по узкому переулку с сумками, набитыми секонд-хендом, купленным ими на рынке наверху[165].
Он нашел ее в том самом месте, о котором она ему говорила.
Девочка сидела против входа на рынок на низкой ограде, словно приржавев к металлу. Под мелким дождем ее волосы стали идеально прямыми, а в больших кольцах сережек она казалась еще младше, хотя и без того была ребенком. Шагги расстроился, увидев ее такой осунувшейся и худой. Когда он увидел ее в первый раз с Кейром Вейром за год до смерти Агнес, в ней чувствовалась дерзкая отвага. Она казалась мудрой, смелой, а теперь он понял, что все это было детским притворством, крикливой бравадой, прикрывавшей боль внутри. Теперь ее привлекательное веснушчатое лицо закрылось в целях самозащиты. Ее губы почти всегда были поджаты, глаза-изюминки постоянно и настороженно стреляли в оживленную толпу: не началась ли там какая-нибудь буча. В ней появилась какая-то окаменелая твердость, она носила ее, как броню, и часто забывала снимать.
– Ты не спешил. Я промокла до нитки, – сказала Линн Келли. Между ног она держала два полиэтиленовых пакета, готовая оборонять их от чьих-либо покушений.
– Извини, – сказал Шагги. Он забрался на ограду рядом со своей подругой и сел, как она, пригляделся к ее позе и поправил свою, чтобы были одинаковы. Он уже догнал ее в росте, даже обогнал и теперь протянул руку и потер ее запястье там, где рукава никогда не закрывали кожу.
– И что ты хочешь делать? Прогуляться немного?
Линн ухмыльнулась.
– Хорошо, что мы с тобой не крутим любовь. – Она щелчком отправила в лужу пережеванную резинку. – Ты абсолютно предсказуем.
– Извини.
Она провела рукой по его щеке, потом грубовато толкнула его.
– Да шучу я. Конечно, мы прогуляемся, что нам еще делать? – Она принялась возиться с пакетами, лежавшими у ее ног. – Только позволь, я сначала сделаю кое-что, ладно?
Он знал, что она собирается сделать. Если бы Агнес была жива, если бы у него все еще оставался шанс, он хотел бы сделать то же самое и для своей матери. И все же, глядя, как Линн беспокойно теребит губу, он не смог сдержаться:
– Линн. Брось. Если бы я занимался такой чепухой, ты бы меня поколотила за это. Это все без толку. Извини, но так оно и есть…
Она оборвала его.
– И не начинай. Знаю я все это, нахер. – Линн нахмурилась, подняв голову к небу, словно дождь был неприятностью, которую можно прогнать. – К тому же я даже не уверена, что она появится.
Несмотря на моросящий дождь, на Падди-маркете было полно народа. Улочка петляла вдоль заброшенных железнодорожных путей, а каждое из ответвлений уходило в заброшенную железнодорожную арку, в которой теперь продавались детская одежда, яркие шезлонги с цветочным рисунком и прикроватные лампы в кричащих футбольных цветах. На рынке был занят каждый свободный уголок. С закопченных сажей потолков свисала одежда, складные столики были уставлены необычными фигурками и старыми часами. Торговцы всякого рода хаотично заполнили переулок, их подержанная мебель уже пропиталась водой и стала непригодной под дождем.
Шагги наблюдал за девушкой со светлыми волосами, черневшими у корней. Она сидела на корточках над своими вещами – других у нее, возможно, и не было, – продуманно разложенными теперь на мокром клочке земли. Он подумал о том, что Агнес полюбила бы это место и одновременно возненавидела.