Селия изумленно ахнула. Перед ними стоял полковник Экерли. Он не пошевелился, лишь презрительным взглядом окинул присутствующих.
– Но… я не понимаю, – растерянно промолвила миссис Босанквет. – Это же полковник!
Взяв полковника за скованные запястья, Майкл рывком поднял их вверх, чтобы посмотреть на его перчатки. Как и говорила Маргарет, они были на пуговицах, одна из которых отсутствовала.
– Вы совершили ошибку, полковник, – сказал он. – Не ожидал, что вы проколетесь на такой мелочи.
Теперь стало ясно, что полковник, не привыкший застегивать перчатки, не заметил потерю пуговицы. Его взгляд на мгновение впился в лицо Майкла, а в глазах промелькнула тревога. Однако голос его звучал уверенно:
– Поздравляю вас, мистер Стрейндж. Вы оказались умнее остальных ищеек. – Экерли с усмешкой посмотрел на Чарльза. – А ваши потуги успехом не увенчались. Интересно, как вы меня вычислили?
– Когда человек вашего положения водит дружбу с местным трактирщиком, это наводит на мысли, – ответил Майкл.
Полковник поднял брови.
– В самом деле, мистер Стрейндж? Скорее на беспочвенные предположения. Если у вас не было других поводов подозревать меня, значит, вы действовали наугад, и вам просто повезло.
– Не совсем, – улыбнулся Дрейкот. – Когда человек говорит, что уехал в Мэнфилд играть в бридж, а его машина стоит в гараже, это требует разъяснения. Простите, что не могу представить вам подробный перечень всех обстоятельств, которые навели меня на мысль, что вы именно тот, кого я выслеживал, но сейчас у нас нет на это времени. На суде вы, несомненно, узнаете все, что вас интересует.
Он сделал знак инспектору Томлисону, и полицейские подхватили полковника под руки, чтобы увести. Но он оказал сопротивление, чтобы на прощание поклониться Селии.
– Прощайте, моя дорогая миссис Малкольм. – Потом повернулся к Маргарет: – Что касается вас, мисс Фортескью, думаю, вы будете рады узнать, что, несмотря на вашу досадную назойливость, я не собирался уморить вас голодом, как вы, вероятно, опасались. И позвольте дать вам совет. Когда в следующий раз будете сбегать из заключения, а затем возвращаться, чтобы ввести в заблуждение своего тюремщика, не забудьте выпить хоть немного оставленной для вас воды. Приди вам это в голову, у вашего умника Стрейнджа возникло бы меньше проблем, поскольку он взял бы меня у печатного станка вместе с моими людьми.
Маргарет промолчала, и Экерли обратился к миссис Босанквет:
– Меня позабавила ваша попытка вызвать мой дух, мадам. В это время я стоял за панелью и с трудом удержался, чтобы не явиться перед вами. Не люблю разочаровывать дам.
Поклонившись, он под конвоем удалился, не удостоив вниманием присутствующих мужчин.
Воцарилась тишина. Чарльз бессильно опустился на стул и произнес:
– Не подходите ко мне. Я слишком потрясен.
– Но Экерли, – пробормотал Питер. – Дрейкот, как вы, черт побери, догадались?
– Частично я уже рассказал. Но главным фактором было время. Фальшивые деньги выпускались в течение пяти лет, и вполне вероятно, что их печатали здесь. Титмарш сразу исключался – он поселился тут всего три года назад. Рут появился еще позже. Другие обитатели жили очень давно. И только Экерли обосновался в Уайт-Хаусе ровно пять лет назад. Вскоре появились Дюваль и Уилкс, который купил «Колокол», причем за очень большие деньги, которых захолустная гостиница явно не сто́ит. Со временем я выяснил, что между двумя мужчинами существует весьма тесная дружба. Уилкс был единственным, кто знал Монаха. Он был у того кем-то вроде управляющего. Так я вышел на Экерли, и тут мне очень пригодился Фрип. После убийства Дюваля я попросил его проникнуть в дом полковника, когда слуги лягут спать. Вы знаете, что они ночуют над гаражом. Полковник, по обыкновению, отсутствовал, занятый своим подпольным бизнесом. Фрип отлично управляется с замками и не слишком щепетилен в этом деле. В доме полковника он нашел бутылку с хлороформом, которая сейчас находится у меня…
– Но разве полковник ее не хватился? – удивился Чарльз.
– Нет. По той простой причине, что Фрип оставил там такую же. Он также обнаружил пропавшую из библиотеки книгу. Когда суд закончится, я верну ее вам. Те две страницы, которые были вырваны из книги в Британском музее, представляют особый интерес.
– Кража со взломом! – воскликнул Чарльз. – И это наша неподкупная полиция!
– Вовсе нет! – усмехнулся Майкл. – Джимми не полицейский. И обидится, если такое услышит.
– Но ведь Экерли был армейским офицером – или он все придумал? – вмешался в разговор Питер.
– Он действительно служил, однако ушел из армии при довольно странных обстоятельствах. Дело замяли, но его репутация сильно пострадала. Не зря же Экерли умалчивал, где находился его полк.
– Не могу поверить! – воскликнула Селия. – Наш веселый полковник! Какое чудовище! – Она поднялась со стула. – Я иду спать. У меня в голове полный сумбур. Чарльз, все эти ужасные подземные ходы надо замуровать.
– Оставим это Дрейкоту. А мне нужно поправлять здоровье. Кстати, теперь он здесь такой же хозяин, как я. Не могу сказать, что я в восторге, но кто меня слушает?
Он встал и последовал за женой. На пороге обернулся и бросил:
– А вы, сладкая парочка, тоже поторопитесь! Даю вам полчаса, чтобы пожелать друг другу спокойной ночи.
Однако отведенный им срок затянулся. Склонившись к обнявшему ее Майклу, Маргарет спросила:
– А почему ты тогда сказал, что человек с таким родом занятий вряд ли может рассчитывать на мою взаимность?
– Я действительно так думал. Ведь я всего лишь сыщик, или, как выражается Фрип, легавый. Я и мечтать не мог, что ты выйдешь за меня замуж.
Она уткнулась в его плечо.
– Я же сказала, что мне безразлично, чем ты занимаешься, лишь бы это было законно.
Тихо рассмеявшись, Майкл поцеловал ее и добавил:
– Конечно, если это не мясная лавка.
Убийство Адама Пенхаллоу
Это человек, для которого смерть не страшнее пьяного сна. Он ко всему равнодушен, беззаботен, бесстрашен, не думает ни о прошлом, ни о будущем, совершенно равнодушен к смерти, хотя безнадежно обречен на смерть.
Глава 1
Джимми чистил ботинки на каменном полу комнаты, выходящей окнами на вымощенный плитами двор, за которым теснились хозяйственные постройки и зеленел небольшой загон, куда Рэймонд выпускал молодняк. Прямо за ним начинался подъем к реке Мур, скрытой от безразличного взгляда Джимми густым утренним туманом.
Просторная комната, где он так усердно трудился, заросла грязью и пропахла керосином, ваксой и плесенью. На столе у стены были расставлены керосиновые лампы, но на них Джимми старался не смотреть. Заправлять и чистить лампы входило в круг его обязанностей, но у Джимми возня с ними вызывала стойкое отвращение, и он даже не притрагивался к ним. Поэтому Рубену Лэннеру пришлось привлечь к этому занятию одну из служанок, та протирала у ламп стекла, наливала в них керосин и обрезала фитили, неизменно ворча по поводу нерадивости Джимми. Критиковать хозяина дома, мистера Пенхаллоу, который из какой-то странной прихоти не провел в Тревеллин электричество, она, однако, не решалась.
Под окнами тянулась длинная полка с ботинками и туфлями, ждущими, когда на них наведут глянец. Там же стояли баночки с ваксой и цветным гуталином в окружении многочисленных щеток и суконок.
Повозив щеткой в одной из жестянок, Джимми с видом ценителя, делающего непростой выбор, выхватил из обувного ряда изрядно поношенные черные туфли на низком каблуке, принадлежавшие Кларе Гастингс, и стал неторопливо размазывать по ним ваксу. Делал он это без энтузиазма, но вполне добросовестно, поскольку миссис Гастингс вызывала у него симпатию. Столь же старательно Джимми обычно чистил штиблеты Рэймонда и высокие сапоги Барта, однако в этом случае им двигали не теплые чувства, а скорее печальный опыт. Он отлично знал, что сыновья Пенхаллоу вытянут его кнутом по спине, если сделает что-нибудь не так – оставит на подметке хоть частицу грязи или начистит коричневые ботинки щеткой для черных.
От долгой носки туфли Клары Гастингс скособочились, потрескались, а местами протерлись насквозь. Это были широкие неуклюжие башмаки, под стать своей хозяйке. Она из года в год носила одни и те же мешковатые платья и длинные обвисшие юбки с неровным подолом, на который собирала всю грязь с клумб и нечищеных дворов. Вивьен Пенхаллоу как-то заметила, что тетушка Клара ассоциируется у нее с рваными карманами, мятыми фланелевыми блузками, золотыми побрякушками и клоками желтоватых волос, с которыми бессильны совладать многочисленные шпильки. Описание было безжалостно точным, однако оно вряд ли задело бы Клару, даже если бы достигло ее ушей. В шестьдесят три года она уже давно была вдовой и жила у Пенхаллоу на правах приживалки, ограничив свои жизненные интересы лишь конюшней и разведением папоротников. Клара оставалась совершенно равнодушной к домашним склокам и кипению страстей, превращавших жизнь в поместье Тревеллин в сущий ад для нервных и чувствительных натур.
Джимми, не склонный подвергать критике плачевное состояние обуви Клары Гастингс, сделал все, что мог, и отложил туфли в сторону. Вообще-то он был ее племянником, хотя и не по закону, а по крови, но она этого не признавала, а он не настаивал. Родственные отношения не слишком занимали Джимми, он даже гордился своим положением незаконнорожденного. Клара воспринимала его пребывание в Тревеллине без особых эмоций и относилась к нему как к слуге, которым он, в сущности, и являлся. Отцовство Пенхаллоу было упомянуто лишь однажды, когда она заметила, что в доме просто не останется свободного места, если он будет селить туда всех своих внебрачных детей. Законные отпрыски Пенхаллоу, чья грубоватость и бесцеремонность даже после двадцати лет совместной жизни заставляла их мачеху морщиться и заливаться краской, не скрывали своего отношения к потенциальному родственнику, дав ему прозвище Ублюдок Джимми. За исключением Ингрэма, второго сына Пенхаллоу, который после женитьбы жил в Дауэр-Хаусе и виделся с Джимми редко, молодое поколение его не любило, правда, по разным причинам. Юджин жаловался на его дерзость, Чармин была уверена, что он нечист на руку, у Обри вызывал брезгливое отвращение его неряшливый вид, близнецы Бартоломью и Конрад упрекали Джимми за лень, а Рэймонд, старший сын Пенхаллоу, испытывал к нему просто животную ненависть, которая, впрочем, никак не выражалась внешне. Джимми отвечал ему тем же, но молча. Если бы у него хватило духу, он бы просто не стал чистить его ботинки. Но на такую дерзость Джимми пока не решался. Не исключено, что Пенхаллоу по-своему любил внебрачного сына, но если бы того поколотили, он был бы только рад. Своих законных отпрысков Пенхаллоу в детстве лупил нещадно, причем не ради их примерного поведения, а чтобы утвердить над ними деспотическую власть. И хотя подагра, осложненная водянкой, лишила его бычью фигуру былой силы и подвижности, злобный нрав нисколько не смягчился. Он прожил жизнь в грубости, невоздержанности и жестокости, презирая доброту и не испытывая жалости к слабым; сейчас тело одряхлело, но душа была по-прежнему черства и не способна к состраданию. Пенхаллоу не скрывал симпатии к побочному сыну, однако никто, и в первую очередь сам Джимми, не понимал, что им движет – живое чувство или вздорное желание уязвить свое законное потомство.