Пока весь мир ломал себе голову, куда пропал Карлос после своего театрального отъезда из аэропорта Алжира, Австрия, предполагавшая, что он все еще находится в Алжире, обратилась с просьбой о его экстрадиции. Но австрийский посол в Алжире был вежливо извещен, что между Австрией и Алжиром не существует официального соглашения об экстрадиции, а поэтому просьба не может быть выполнена по причинам юридического свойства. Франция воздержалась от того, чтобы последовать примеру Австрии, хотя у нее на руках имелись материальные доказательства (письмо Карлоса матери) того, что нападение на ОПЕК было делом рук Карлоса. Франция полагала, что требование арестовать Карлоса может оскорбить их бывшую североафриканскую колонию и всколыхнуть неприятные воспоминания об убийствах на улице Тулье. Лучше было не будить спящих собак. И шакалов тоже.
Таким образом, президенту Алжира Хуари Бумедьену было позволено взять Карлоса под свою защиту. “Когда алжирцы предложили нам политическое убежище в обмен на заложников, мы согласились, — объяснял впоследствии Карлос. — Алжир относился к нам лояльно и дружелюбно”.{203} Глава государства баловал Карлоса своим гостеприимством, предоставив в его распоряжение живописно раскинувшуюся виллу с превосходным видом на Алжир, в которой в свое время отдыхал главнокомандующий вьетнамской армии генерал Гиап. Кроме того Бумедьен предоставил Карлосу телохранителей.
Карлос оставался на этой вилле по меньшей мере в течение двух недель, пока поправлялся Кляйн, которого он навещал в больнице. За это время он успел несколько раз пообедать с министром иностранных дел Бутефликой, обнявшим его, когда он вышел из самолета, а также поужинать с главой секретной службы и начальником полиции. Когда Кляйн настолько окреп, что смог выписаться из больницы, начальник полиции потряс его тем, что начал петь дифирамбы его покойному соотечественнику Адольфу Гитлеру.
Через три недели после венских событий Карлос и поправившийся Кляйн улетели в Ливию. Не успели они выйти из самолета, как были приветливо встречены телевизионными операторами, посланными государственной радио- и телекомпанией для освещения их прибытия.
Согласно сообщениям французской разведки, расходы Карлоса в Алжире были оплачены полковником Каддафи. После серии официальных встреч, которые были вполне объяснимы в стране, которая финансировала и занималась подготовкой боевиков арабского и неарабского происхождения, полковник предоставил Карлосу и Кляйну частный самолет, чтобы они могли вылететь на собрание представителей Народного фронта в Южный Йемен.{204} Отказ Каддафи арестовать Карлоса обеспечил Ливии почетное место в “черном списке” пособников терроризма, составленном американцами. После чего Каддафи в том же году разрешил Карлосу еще дважды посетить Ливию.
Февральская встреча в Адене, ставшая некрологом венской операции, отрезвила Карлоса. Протагонисты собрались перед лицом наставника Карлоса Вади Хаддад, который за два года до этого основал в столице Южного Йемена оазис марксизма-ленинизма. Присутствие Хаддада на всех докладах, растянувшихся на несколько дней, создавало нервозную атмосферу. Он все это время хранил ледяное молчание и лишь вел записи. Отчет превратился в обмен взаимными обвинениями и перебранку, в которой участники венской операции пытались оправдаться перед Хаддадом.
Карлос и Крёхер-Тидеман резко осуждали Кляйна за то, что он позволил уйти иракскому агенту службы безопасности. Они обвиняли его в том, что он слишком долго провозился с коммутатором и не проявил должной агрессивности, отражая нападение спецподразделения австрийской полиции. Кляйн отвечал, что иракский агент уже уходил с поднятыми вверх руками, а у него в тот момент было много других, более важных дел, так что его вполне устраивал уход со сцены лишнего персонажа. Но эти объяснения не могли удовлетворить Карлоса и Крёхер-Тидеман. По их словам, Кляйн подверг их опасности, поскольку Крёхер-Тидеман пришлось взять агента на себя при полном бездействии со стороны Кляйна. Но, несмотря на попытки Карлоса сделать Кляйна козлом отпущения, ему не удалось избежать дотошного расследования со стороны Хаддада. Снова и снова он пересказывал события, которые привели к отмене запланированного турне по ближневосточным столицам и отказу от убийства шейха Ямани и Амузегара.
Группа Карлоса напряженно ожидала решения Хаддада. После бурного обсуждения Карлос и Кляйн были отправлены в тренировочный лагерь Народного фронта, находившийся неподалеку от бывшей резиденции британского губернатора в Адене. И ветераны Вены снова сели за парты и окунулись в премудрости военной теории. Взрывную практику они проходили в пустыне.
Контингент студентов состоял из представителей различных радикальных групп, которые представляли собой не менее взрывоопасную смесь: там были марксисты и христиане-фалангисты всех мастей. Предусмотрительный Хаддад распорядился, чтобы боевики вступали в разговоры с представителями других движений только с его разрешения. Тест, предложенный кандидатам в отряд смертников, только усугубил обстановку. Он предполагал, что курсанты занимаются привычными делами, держа в одной руке гранату, а в другой — заряженный автомат, откладывать которые запрещалось в течение трех недель.
Не удивительно, что после напряженных венских событий Карлосу и Кляйну было скучно в лагере. Чтобы как-то убить время, а также поддержать физическую форму, Кляйн начал бегать трусцой по пустыне. После занятий оба отправлялась в ночные клубы Адена потанцевать и выпить, где Карлос не скупясь тратил деньги. “Самолетный террорист”, как называл его Кляйн, близко сошелся с офицерами “Штази” (восточно-германской тайной полиции), обосновавшимися в Адене. По ночам, чтобы освежиться после пьянки, друзья зачастую отправлялись поплавать в “Заливе дипломатов” — одном из немногочисленных пляжей Адена, куда не заходили акулы.
Полгода, проведенные Кляйном бок о бок с Карлосом, предоставили ему отличную возможность близко познакомиться с ним. Кляйн пришел к выводу, что одной из характерных черт Карлоса было тщеславие. Объявление о розыске Карлоса, распространенное Западной Германией, задело его гордость настолько, что он собрался обратиться к западногерманским властям с протестом против того, что его голова оценивалась в ту же сумму, что и остальных боевиков: он счел это личным оскорблением.{205} Этим же тщеславием объясняется неистребимая любовь Карлоса к маникюру и педикюру; а Кляйн доводил его до бешенства своими насмешками над тем, что он постоянно моется и принимает душ. С точки зрения Кляйна, Карлос был “страшно сексуально озабоченным типом”:
“Он очень заботился о своей внешности. Он принимал душ по меньшей мере полтора часа. Потом, как младенец, с ног до головы посыпал себя тальком. Он буквально обливался одеколоном и духами. Когда он выходил из ванной, от него так разило парфюмерией, что мухи дохли. Как-то мы поспорили. Поскольку его лицо уже было всем известно, ему предложили сделать пластическую операцию в Швейцарии. Однако его волновало лишь то, что у него слишком большая грудь, как у 14-летней девочки, и он хотел знать, нельзя ли ее подвергнуть операции. Когда мы купались, он никогда не снимал футболку”.{206}
Вердикт Хаддада гласил, что Карлос нарушил приказ, отказавшись расстрелять министров по делам нефти и освободив их за выкуп (который он поделил с Хаддадом) и предоставление безопасности. Политические интересы были принесены в жертву на алтарь мамоне, в результате единственной акцией, получившей общественный резонанс, стало невразумительное выступление австрийского радио на французском языке. Хаддад изгнал своего ученика, произнеся следующее: “Звезды — очень плохие исполнители. Ты тоже не выполнил мои распоряжения. Мои боевые бригады не предполагают присутствия в них звезд. Так что можешь идти”.{207}
Позднее Карлос утверждал, что добровольно ушел из Народного фронта и что его палестинские друзья горько оплакивали его уход.{208} На самом деле он был изгнан. И виной тому стали жадность и недисциплинированность.
Хаддад разрешил Карлосу скрыть этот факт, предоставив ему время на размышления, чем он будет заниматься после того, как лишился поддерживавшей его организации. Расстроенный Карлос сетовал на некомпетентность Народного фронта. “Я не хочу больше иметь с ними ничего общего, моя репутация слишком страдает от этого”, — жаловался он Кляйну.
С точки зрения Кляйна, единственной целью Карлоса было создание имиджа, который был бы столь же неразрывно связан с его именем, как кличка “Шакал”. Разница была лишь в том, что он торговал не мылом, а терактами. “Карлос говорил: «Чем больше обо мне пишут, чем больше рассказывают о том, как я опасен, тем меньше будет у меня трудностей, когда я столкнусь с настоящими проблемами», — вспоминал Кляйн. — У него была своя теория совершения массовых убийств. Он говорил: «Чем ужаснее будут совершенные мною акты насилия, тем с большим уважением будут ко мне относиться. Например, если меня поймают во Франции, меня просто вышлют из опасения ответных действий». Эта репутация и обеспечивала ему безопасность”.{209}
Любимой темой обсуждения для Карлоса была не политика, а его будущая карьера. Он избегал политических дискуссий даже с палестинцами. Он избавился от идеологического наследия своего отца: “Он руководствовался теперь словами Хо Ши Мина: “Несите революцию во все страны”. Поэтому он переезжал из одной страны в другую, стараясь повсюду вызвать брожение. Он не любил коммунистов, он считал их продажными. Он не причислял себя к марксистам… скорее он видел себя международным революционером, чем-то наподобие Че Гевары”.