Карлос не стал подавать жалобу и вежливо заверил представителей Скотленд-Ярда, что этот инцидент никоим образом не связан с их присутствием. Вернувшись в тюрьму, Карлос потребовал проведения медицинского осмотра в связи с полученной ссадиной, так как один из охранников воспользовался дубинкой. Карлос пришел в такую ярость, что заставил своего адвоката послать протест в консульство Венесуэлы, в котором заявил, что грубое обращение с ним не дает ему возможности появляться перед судьей “в надлежащем виде” и что оно нарушает Европейскую конвенцию по правам человека.{454}
Когда представители Скотленд-Ярда вернулись в Париж через месяц, чтобы допросить Карлоса о покушении на президента компании “Маркс и Спенсер” Джозефа Эдварда Зифа в декабре 1973 года, а также о взрыве в израильском банке в январе следующего года, они узнали от него мало что нового. Он заявил, что Великобритания идет на поводу у сионистов, занимаясь расследованием покушения на Зифа. Когда Карлосу сообщили, что один из револьверов, найденных в его парижском тайнике летом 1973 года, был тем самым, из которого стреляли в Зифа, он сделал вид, что ничего не понимает в баллистической экспертизе, и спросил, откуда они это знают.
Обостренное чувство собственной значимости стало причиной еще одной ссоры Карлоса с одним из охранников, темнокожим толстяком, отказавшимся принять у него письмо. “Ах ты гну!” — заорал на него Карлос. Тюремные власти возбудили против него дело, и заявления Карлоса о том, что “гну” это всего лишь африканская антилопа и не может расцениваться как оскорбление, не смогли убедить начальника тюрьмы. Карлоса приговорили к десятидневному заключению в карцере с отсрочкой исполнения до первого нарушения.
Карлос часто обращался к экземпляру тюремных правил, которые хранились у него в камере, и любил ссылаться на их разделы и параграфы. “Мой отец адвокат, и я очень уважаю закон. Я стремлюсь к тому, чтобы он соблюдался во что бы то ни стало”, — заявил он на одном из закрытых судебных слушаний. Особенно его раздражал тот факт, что тюремные власти перехватывали и задерживали его корреспонденцию с семьей, и однажды он даже позволил себе стукнуть кулаком по столу судьи Брюгьера, негодуя по поводу нарушения его права на частную жизнь.
Добродушные шутливые отношения Карлоса с судьей быстро начали портиться. Сначала жизнерадостный Карлос приезжал в суд в желтом шарфе и с брошюрой кроссвордов, торчавшей из кармана пиджака. Поначалу он отказывался отвечать на какие-либо вопросы, протестуя тем самым против того, как он был захвачен. “Меня нет, я не существую, поэтому и допрашивать некого”, — язвил он. Однако Брюгьер продолжал настаивать, и вскоре Карлос не смог противостоять искушению общения с ним. Тогда он начал подробно рассказывать о своей юности и начале своей карьеры. Однако на вопросы, касавшиеся конкретных терактов, он по большей части отвечал гробовым молчанием или глубокомысленно повторял, что как руководитель революционной организации не имеет права отвечать за ее действия.
С точки зрения Брюгьера, Карлос вел себя на допросах “со смесью удивления, симпатии, негодования и тревоги. Он всегда был оживлен, хвастлив, обаятелен и вел себя вызывающе, проявляя все эти качества одновременно”. Подходы издалека и длинные вопросы Брюгьера, занимавшие целые страницы в протоколе, выводили Карлоса из себя, и он отвечал на них односложно. Когда Карлос был в более общительном настроении, они сцеплялись в словесном поединке, борясь за каждый дюйм формулировок, выражаемых Карлосом на литера-турном французском, который он учил в школе. Как-то раз оба проспорили сорок минут из-за одного слова, причем Брю-гьер, имевший классическое образование, возводил его этимологию к латыни и греческому, а Карлос приводил его переводы на английский и испанский.
После трехлетнего заключения Карлос обрушился на судью с обвинениями, усомнившись в его независимости и беспристрастности из-за его связей с Ассоциацией жертв насилия и террора, которая по французским законам имела доступ к следственным материалам как гражданский истец. Он обвинил судью Брюгьера в том, что шесть лет тому назад он вместе с Франсуазой Рудетски участвовал в церемонии на кладбище Пер Лашез, посвященной памяти пострадавших во время взрыва французского авиалайнера DC10. Однако один из адвокатов Ассоциации заявил, что ее члены встречались с судьей не реже одного раза в неделю, и это не является противозаконным, согласно французским законам.{455}
В течение первых нескольких лет, последовавших за арестом Карлоса, Франция не проявляла никакого желания предоставить ему возможность официально заявить о противозаконности его ареста. Его эпизодические появления в суде, когда слушания то и дело прерывались его заявлениями о том, что его содержание под стражей незаконно, ибо он был похищен из Судана, за исключением одного случая проходили за закрытыми дверьми. Да и тогда он устраивал театр одного актера. При появлении судьи Карлос вставал, складывал руки и произносил традиционное арабское приветствие “Салям алейкум” (мир вам). Будучи лишенным зрителей, Карлос расценивал эти слушания как генеральную репетицию перед ожидавшим его общественным просмотром.
Решимость Карлоса настаивать на своем иске о похищении принесла ему юридическую победу. В тот же день, когда он был привезен во Францию, министерство юстиции дало ясно понять, что не намерено расследовать обстоятельства его выдачи, так как это считается государственной тайной. Следователь сослался на “технические причины”, не позволившие ему принять жалобу Карлоса. Однако почти через два года после ареста, в июне 1996 года, апелляционный суд решил дело в пользу Карлоса. Вынесенное им решение стало публичной пощечиной как министру внутренних дел Паскуа, так и судье Брюгьеру. Суд признал, что арест был произведен “вне каких-либо правовых рамок, без международного ордера на арест и соглашения об экстрадиции”.{456} Суд распорядился начать расследование “событий, в которых принимали участие французы на борту французского самолета и непосредственно на территории Франции”.{457} Однако это постановление оказалось лишь временной победой Карлоса, так как позднее оно было отменено верховным судом.
14. СУД
Существует миф о Карлосе, который раздут сверх всякой меры. Карлос тут, Карлос там, Карлос — советский агент, Карлос делает атомную бомбу, чтобы взорвать Нью-Йорк…
Парижский суд присяжных является одним из самых пышных и величественных помещений Дворца правосудия, который занимает весь остров Сите, с одной стороны которого находится здание уголовной полиции, а с другой — тюрьма Консьержери, где королева Мария-Антуанетта провела свои последние часы перед тем, как отправиться на гильотину. Под сине-белым, кессонированным золотом потолком располагается огромная фреска, занимающая почти всю стену, на которой изображены кардиналы в красных мантиях и нобилитет, присягающие Генриху IV Наваррскому во время его коронации. Торжественность изображенной церемонии идеально гармонировала с помпезностью судебных слушаний, проходивших в этом зале.
Два льва в натуральную величину, высеченные из белого камня, высятся над дверьми, через которые в зал суда входят судья и присяжные, а дубовые панели, обрамляющие стены зала, украшены барельефами маленьких львов с разинутыми пастями и обнаженными зубами. Скамья подсудимых способна вместить на себе до двадцати человек. Почти за сто лет до этого, в 1898 году, на ней побывал Эмиль Золя за свой ядовитый манифест “Я обвиняю”, написанный в защиту еврейского офицера Альфреда Дрейфуса. На ней сидели многие представители высшей французской власти, обвиненные в сотрудничестве с нацистами, здесь же был вынесен последний смертный приговор человеку, который затем был помилован президентом Миттераном.
Сорокавосьмилетний Карлос, появившийся там в начале второго дня 12 декабря 1997 года, выглядел так, словно он зашел в кафе выпить аперитив перед обедом. Из всего списка преступлений, в которых он обвинялся, французское правосудие выбрало для слушания первым убийство трех офицеров ДСТ и Мишеля Мухарбала на улице Тулье, за которое Карлос уже был приговорен к пожизненному заключению — решение было вынесено за пять лет до этого в его отсутствие.
На нем были брюки цвета хаки, белая рубашка, бежевый пиджак и щегольски повязанный серый аэскотовый галстук в желтую полоску. Наручники с него сняли за несколько минут до того, как ввести в зал суда. Он вошел, слегка помахивая пластиковым продуктовым мешком, и словно в поисках знакомых лиц оглядел публику. На груди у него болтались очки в золотой оправе, и, судя по всему, он пребывал в прекрасном состоянии здоровья. Лишь волосы его стали более редкими и седыми, а лицо побледнело и стало более морщинистым по сравнению с видеозаписью, на которой он изображен танцующим в Судане.
Волосы Карлоса были зачесаны назад, усы подстрижены и превращены в узенькую полоску, как у денди. Если бы не величественный нос и глубоко посаженные проницательные серые глаза, его круглое лицо выглядело бы вполне добродушным. От его юношеской резкости не осталось и следа. Ничто не выдавало в нем внутреннего напряжения, если не считать легкого румянца. Он сел, облокотился на деревянную стойку, огляделся и принялся беседовать со своими адвокатами, сидевшими перед ним.
Расположение зала суда представляло собой прекрасную сцену для предстоящего противостояния. Карлос сидел спиной к стене в окружении трех мрачных жандармов в черных костюмах, которые вставали вместе с ним каждый раз, когда ему предоставлялось слово. Стеклянные перегородки отделяли скамью подсудимых от присяжных с одной стороны и от присутствующей публики — с другой. В противоположном конце зала лицом к Карлосу сидели родственники офицеров ДСТ, застреленных на улице Тулье: комиссара Жана Аррана, инспекторов Жана Донатини и Раймона Ду. Сам Арран, которому удалось тогда выжить, умер за четыре года до этого от рака.