Мария расхаживала по квартире, изредка поглядывая на лежавшего на диване Гурова.
— Может, все-таки вызвать врача?
— У меня такое не в первый раз, я и в госпитале лежал, врачи тут бессильны и довольно однообразны. Массаж, растирка, шерстяная повязка, покой. — Гуров указал пальцем на потолок и продолжал: — Девочка, помоги мне до ванны дотащиться. Я липкий и грязный, сил никаких нет.
— Попробую, — сказала Мария, подошла к дивану, протянула руку.
Гуров легко поднялся, приложил палец к губам и захрипел:
— Мать твою, прости меня, грешного. — И прошел в ванную, пустил воду.
Мария вошла следом, прикрыла дверь и сердито сказала:
— В тебе пропадает великий артист.
— Почему пропадает? — обиделся Гуров, обнял и поцеловал женщину. — Давай поженимся.
— Зачем? — Мария отстранилась. — Штамп в паспорте ничего не изменит. Я среди сценариев найду какую-нибудь сценку объяснения в любви, ты на досуге посмотришь. — Продолжала, передразнивая: — «Давай поженимся». Таким тоном и словами говорят: давай сходим в магазин за картошкой.
— Ну, извини, практики нет.
— Короче, Гуров, у меня сегодня спектакль, мне надо хоть немного отдохнуть.
— Понял, любовь отменяется. — Гуров помолчал, оценивающе глядя на Марию. — По сценарию я должен сказать, что не имею права втягивать тебя в свои дела. Опасно…
— Эту сцену пропусти. Я сама решу, что я имею право делать, — перебила Мария.
— Видишь ли, дорогая, у нас профессии в чем-то схожи, только у меня убивают по-настоящему, а не до того, как опустится занавес.
Он взял Марию за плечо, долго смотрел в глаза:
— Ты должна меня слушаться не как режиссера, а словно господа бога. Делать должна только то, что я сказал, от сих и до сих, никаких импровизаций.
Глаза Марии потемнели, она чувствовала, что Гуров источает некую магическую силу, лишает воли.
— В театре сообщи «по секрету», что милиционер тебе до смерти надоел, сегодня-завтра ты вернешься в свою квартиру. Но сделай это так, чтоб «сегодня-завтра» могло растянуться на неделю и более. Верни поклонников, пусть встречают, провожают, ухаживают. Твой мент лежит дома, паралич разбил, потому ты не считаешь для себя возможным уйти от него немедленно. Все поняла?
— Нет, но сделаю.
— Умница. Теперь второе, возможно, главное. Ты среди своих друзей сумеешь найти четверых, не болтливых и серьезных?
— Подумаю.
— Постарайся. Надо, чтобы хотя бы один из них был со мной одного роста и телосложения.
— У нас не атлетический клуб, а театр.
— У тебя приятели не только в театре, — парировал Гуров, — а я способен сутулиться. Подумай о гриме для меня, но не театральном, житейском, например, линзы, чтобы я не светился голубыми глазами, может быть, какие-нибудь подушечки заложить за щеку. Тебе виднее, может статься, мне придется исчезнуть.
— Тебя хотят убить? — просто спросила Мария.
— Меня давно хотят убить, но сейчас могут заняться данным вопросом всерьез.
Мария смотрела на Гурова долго, изучающе:
— Скажи, ну зачем тебе такая работа? Это же не жизнь. Как ты терпишь?
— Привычка. Человек способен привыкнуть к чему угодно. Люди десятки лет жили в лагерях, где, казалось бы, невозможно выдержать и дня.
— У них не было выбора.
— У меня тоже небогатый выбор. И прекратим бессмысленный разговор.
— «Давай поженимся», — передразнила Мария. — Спасибо за предложение, оно безумно заманчиво.
Гуров выключил воду, зашаркал, охая и матерясь, к дивану.
— Станислав в холодильник поставил бутылку, я так и не притронулся, налей мне, пожалуйста, стопарик.
— Я решила, что ты вообще бросил пить.
— Так и есть, но сейчас можно, даже доктора рекомендуют.
— С таким талантом и служить в милиции, тебе, Гуров, надо романы писать, в театре играть, а ты черт знает чем занимаешься.
— Женщина всегда права. — Гуров вытянулся и закрыл глаза.
У Игоря Смирнова были гости, четверо демобилизованных парней, отвоевавших в Чечне. Двое были в гимнастерках без погон, двое — в тесных пиджачках, которые сохранились с довоенных времен. Они сидели за столом, выпивали и закусывали, но застолье не походило на обычную русскую пьянку. Сервировано было аккуратно, нарезано и уложено на тарелки, словно ухаживала женщина, которой на самом деле в доме не было. Ребята, прожившие в полевых условиях по два года, особенно ценили чистоту и порядок. Пили не из стаканов, а из рюмок, причем более чем умеренно, только открыли вторую бутылку. Пили четверо, Игорю не предлагали, а когда он было дернулся, старший из гостей, плотный парень лет двадцати пяти, отодвинул рюмку, веско сказал:
— Тебе, Игорь, не можно, забудь, а коли не можешь, мы уйдем. На нас крови хватает, твоей не требуется.
— Одну, за ребят, что там остались, — жалобно попросил Игорь.
— Я сказал. Нету сил терпеть, мы уйдем, а ты решай.
Сидя в грязных «Жигулях», стоявших в квартале от дома, где жил Смирнов, разговор молодых бойцов слушали бывшие оперативники, отставные менты Валентин Нестеренко и Илья Карцев. Первому уже было далеко за сорок, почти пятьдесят, второй лет на пятнадцать моложе, и вели они себя по-разному, соответственно возрасту. Нестеренко сидел почти неподвижно, слушал внимательно. Карцев, маленький, полный и вертлявый, непрестанно двигался, доносившийся разговор слушал вполуха.
— Илья, предупреждаю, — сказал неторопливо Нестеренко. — Я скажу Льву Ивановичу, чтобы он тебя с довольствия снял и гнал к … матери.
— Валентин Николаевич, вот ты был начальником, все не можешь забыть того времени. Ребята сидят, выпивают, пустой треп.
— Лев Иванович сказал, мы должны выполнять. Ему виднее, где треп, где ценная информация.
— Да, все-таки несправедливо с нами, не по-людски, — донеслось из динамика.
— Верно, хоть бы пенсию положили на уровне прожиточного минимума.
— А с кем в России по-людски и когда оно было?
— Про царя не говорю, не знаю, а большевики первым делом своих же, лучших, перестреляли. Вождь народов добивал остатки. В Отечественную кто погиб? Лучшие! Хрущев, Брежнев убивали меньше, однако жить нормально не давали.
— Горбачев Союз развалил!
— Сопля ты безмозглая. Какой Союз, когда он был? Держали людей в намордниках и цепях, как у ловчего рука ослабла, так и порвали все и в разные стороны брызнули. Ты Чечню видел! Россия этот народ исстари изничтожала, а хотим, чтобы они нас любили.
— Брось, сержант, что за народ, когда пацаны из автоматов палят?
— А чего они умеют, в каждой семье по нескольку покойников. А этот наш, мать его в душу, Президент, кулак сжимает, кричит: «Россия была и будет неделимой!» Он царь, ему царство нужно, без него царя не бывает. Потому в окопах гнили, в своих стреляли, по случаю живыми вернулись.
— Вон у Игорька роту своим «Градом» накрыли, а по ящику передали, мол, за истекшие сутки пять человек погибло.
— У него ракетку отнять и жирный зад в окоп засунуть!
Хлопнула дверь, разговор прекратился.
— Что примолкли, орлы? Здравствуйте, приятного аппетита. Молодцы, аккуратно гуляете.
Задвигались стулья, кто-то сказал:
— Здравствуйте.
Другой голос произнес:
— Держись, Игорь, буду звонить.
— А чего так поднялись, словно старшина роты пришел? — спросил Фокин удивленно. — Я бы и выпил с вами рюмашку, и разговору не помешал.
— Бывайте!
— Вам наши разговоры неинтересны.
— Может, посуду помыть? — задержался в дверях старший, глядя исподлобья на Фокина.
— Ничего, ничего, мы с Игорьком управимся. А вам спасибо, что друга не забываете. Заходите, всегда рады.
— А ты, Семен Петрович, словно хозяин распоряжаешься, — неожиданно зло сказал Игорь. — Это мой дом, мои кореша. Ты полагаешь, что за харч купил меня?
— Успокойся, заехал случайно, проведать, знал бы, что дружки у тебя, не заезжал, — миролюбиво ответил Фокин.
Игорь опустился на стул, поник.
Фокин вынул из кармана маленькую плоскую коробочку, прошелся по квартире, поглядывая в свою ладонь, поморщился, перешел в другую комнату, вернулся, провел ладонью по спинке кровати, снял крохотный микрофон, наступил на него, спросил:
— У тебя сегодня, кроме этих ребят, кто был?
— Сестра приходила, как обычно, укол делала.
— Одна?
— Одна? — переспросил Игорь, болезненно поморщился. — Нет, с ней мужчина был, с чемоданом…
Нестеренко крутил между пальцев замолчавший передатчик, убежденно сказал:
— Он, падла, обнаружил микрофон и уничтожил его. Фокин знает, что мы его слушаем. Поехали к Гурову, доложим.
А в квартире Игоря Смирнова Фокин смотрел на поникшего парня, достал из кармана замшевую коробочку, вытряхнул из нее маленькую таблетку, плеснув в стакан воды, протянул парню:
— Выпей, полегчает.
Игорь еще не выпил, уже взбодрился, схватил таблетку, бросил в рот, запил, откинулся на спинку стула, прикрыл глаза.
Фокин расхаживал по комнате и напряженно думал о том, что Гуров вцепился, теперь не отпустит. Почему сыщик заинтересовался связью его, Фокина, с каким-то мальчишкой? Что сыщик знает или подозревает и как от сыщика избавиться? Подполковник очень не хотел идти на ликвидацию Гурова. Во-первых, такая операция отвлечет Фокина от выполнения основного задания. Во-вторых, ликвидацию такого опытного человека достаточно сложно осуществить. И последнее, закамуфлировать убийство под несчастный случай не удастся. В случае смерти Гурова в Фокина вцепятся генерал Орлов и все лучшие сыщики угро, а это не мальчики, на них через верха не надавишь, начнется война, которая Фокину совершенно ни к чему, но другого выхода он не видел. Гурова необходимо срочно ликвидировать. Конечно, делу можно придать чисто криминальный характер, у полковника достаточно врагов в криминальном мире. Но удастся ли сбить Орлова с правильного пути? Черт его, Фокина, дернул уничтожить микрофон. Второй микрофон, опытный сыщик в такую случайность никогда не поверит. Однако, насколько Фокину известно, Гуров любит работать самостоятельно и о своих дога