Джапоника сложила руки на груди и заговорила голосом, являвшим полное противоречие ритму ее бешено бьющегося сердца:
— Если я смогу сделать сестер Эббот, скажем, за месяц такими, чтобы они не вызывали у вас неприятия, вы не могли бы представить старших девочек лондонскому обществу?
Лорд улыбнулся, но улыбку его нельзя было назвать приятной.
— Мадам, если вы могли бы изменить их хоть на йоту, я мог бы пересмотреть свою позицию. — Он приблизился к ней вплотную, так что она вынуждена была смотреть на него снизу вверх. — Но послушайте меня. Я не верю в чудеса и не жду их. Таким образом, пока это не произойдет, я не хочу, чтобы вы или ваше потомство показывались мне на глаза.
Джапоника гордо вскинула голову:
— Дайте мне месяц. А до тех пор скатертью дорожка туда, куда вы там собрались отправляться, и черт с вами.
Когда она захлопнула за собой дверь, улыбка на лице Синклера поблекла. Как бы там ни было, он не привык, чтобы в споре с ним последнее слово оставалось за женщиной. К тому же виконтесса вела себя так, как будто была с ним одного поля ягода. Да, по рангу вдовствующая виконтесса даже немного выше, чем он.
Но ведь это результат мезальянса! Может, она ведет себя так потому, что считает, что он должен ее помнить?
Но ведь он потерял память!
После всех объяснений, касавшихся событий трехдневной давности, Синклер не имел ни малейшего представления о том, что ему следовало бы о ней знать. Но что-то между ними было. Он видел испуг в ее карих глазах. Если даже она сама того не замечала, то он видел, как начинала подрагивать ее нижняя губа всякий раз, как он приближался. И еще кое-что очень существенное. Он чувствовал себя как семнадцатилетний мальчик в присутствии доступной женщины. Сама похоть!
А он-то думал, что больше с ним такого не будет. И не было… пока он не встретился глазами с леди Эббот.
Его восхищала ее манера изредка касаться шеи и золотой серьги в ухе. Жест, усвоенный в детстве, теперь, когда она стала женщиной, приобрел весьма соблазнительное звучание. Она весьма твердо напомнила ему о том, что он — мужчина, мужчина, у которого очень долго не было женщины.
Девлин улыбнулся. Он не мог бы сказать, что ему очень понравилась леди Эббот. Он даже не мог бы сказать, что его сильно к ней влечет. Но он не мог бы утверждать, что остался к ней равнодушен. Не мог, когда тело его налилось, являя собой неопровержимое доказательство обратного. Итак, что же делать?
— В самом деле, что? — пробормотал лорд, рассеянно дернув за веревку звонка, вызывая дворецкого.
Соблазнить вдову, живущую с ним под одной крышей? Это вызовет скандал, что значительно усложнит его жизнь, какой бы соблазнительной ни казалась перспектива при первом рассмотрении. Что делать с ней, когда притягательность новизны исчезнет? Нет, лучше не гадить в собственном гнезде. В Лондоне в избытке женщин, более красивых и доступных, чем леди Эббот, и не менее страстных, чем она. Достаточно удовлетворить естественные потребности организма, и все пройдет. Должно пройти.
— Милорд?
Девлин взглянул на дворецкого:
— Пусть подгонят карету к дому. Да, Бершем, что ты знаешь о виконтессе? Пользовалась ли она успехом на лондонском рынке невест, пока не подцепила лорда Эббота?
— Леди Эббот в Лондоне впервые. Она вообще не из Англии, милорд. Лорд Эббот встретил ее и женился во время своего последнего пребывания в Персии.
Девлин вздрогнул.
— Ты сказал, в Персии?
— Именно так, милорд. Леди Эббот выросла в восточно-индийских Колониях.
— Откуда тебе это известно?
— Сама леди об этом сказала. — Бершем позволил себе улыбнуться, что случалось с ним крайне редко. — Весь дом смотрел на нее в страхе. То, как она обращалась с вами в тот вечер, невозможно забыть. А потом, когда мы услышали, как она говорит с вами на иностранном языке…
— Что? — Девлин не мог скрыть удивления.
— Леди Эббот сказала, что в лихорадке вы говорили с ней на персидском. — Бершем зябко поежился. Он не мог забыть ту ночь и тот мистический ужас, что испытал, глядя на своих новых хозяев. — Я думал, милорд, вы помните.
— Нет, — ответил Девлин и сжал в руках чепец. Он бросил на него взгляд, и новая мысль молнией пронзила его мозг.
Итак, все обстояло именно так, как он и подозревал. Дочь колониста! Должно быть, они встретились в Персии. Если бы он только мог вспомнить!
Боль сдавила виски, как это случалось всякий раз, когда Синклер пытался вспомнить прошлое. Непроизвольно он сжал в ладони льняной, с кружевной оборкой чепец, и запах, тот самый пьянящий персидский аромат, стал сильнее. Наполнил собой воздух, делая леди Эббот соблазнительно ближе. В серых воробьиных перышках таилась душа гурии.
Что-то новое зашевелилось в нем, нечто такое, что не напоминало о себе ни разу за весь год. Инстинкт охотника. Возбуждение, сопутствующее охоте! Быть может, он перестал быть солдатом, способным совладать с врагом. Не было у него вкуса к политике, к дипломатической карьере. Но безразличие его покинуло. Теперь Синклеру стало не все равно, как сложится жизнь. В настоящий момент судьба бросала ему вызов в виде секретов маленькой юной женщины, в чьих руках был ключ к воспоминаниям, которые ему очень хотелось вызвать к жизни.
Впервые за долгое время он улыбнулся широко и ясно.
Глава 12
Мирза Абул Хасан Шираз, полномочный посол иранского султана, надежды вселенной, его величества падишаха, был болен.
Консилиум врачей пришел к выводу, что болезнь его была вызвана тоской по дому и усилиями организма приспособиться к английскому холоду. Больше никакие увеселения и развлечения не могли поднять его с постели. Мирза лежал и жаловался на жар и боль в сердце. С этим надо было срочно что-то делать. Нельзя долго оставлять правителя Ирана в неведении относительно здоровья его полномочного представителя в Англии. Именно этому щекотливому обстоятельству Девлин Синклер и был обязан встречей с сиром Гором Узли этим субботним утром.
Сидя за изысканно выполненной шахматной доской, подаренной сэру Узли индийским раджей, в не менее изысканно декорированной зеленым бархатом и позолотой гостиной баронета Узли, они обсуждали государственные дела, притворяясь, будто играют в шахматы.
— Нельзя допустить дипломатический скандал, — говорил Узли, советник короля Георга.
Король поручил Узли принять гостя из Ирана у себя, так что он был ответствен за все, что происходило с мирзой здесь, в Лондоне. — Как вы знаете, мирза отклоняет все приглашения, отказываясь покинуть дом до тех пор, пока его официально не примет у себя его величество. Большое расстояние между теперешней резиденцией короля и Лондоном не позволяет нам точно рассчитать время и подготовить все необходимое для публичной королевской аудиенции. И это плохо, ибо по городу начинают ходить опасные слухи. Некоторые радикальные газеты уже высказали предположение, что задержка с приемом всего лишь предлог для того, чтобы задержать мирзу под домашним арестом. Если просочится слух о том, что болезнь его безнадежна, то это серьезно осложнит подписание англо-персидского договора. Что, как вы понимаете, весьма на руку Бонапарту.
Девлин рассеянно кивнул и взял в руки фигуру. Договор 1807 года между французами и Персией оставался в силе менее полугода. То, что шах выразил настойчивое желание возобновить отношения с Англией, не могло не вызывать беспокойства у врага.
— Ходят слухи, что Лондон — это ружье, выстрелом из которого французские шпионы надеются посеять смуту среди английских союзников. Хотелось бы верить, что эта новость утолит вашу печаль по поводу бесцельности пребывания во вверенной должности.
— Напротив, — достаточно вежливо ответил Девлин, — я полагаю, мое возвращение в Индию принесло бы двойную пользу — и мне, и Англии.
Узли нахмурился, глядя, как его более молодой оппонент ставит фигуру на доску.
— Когда-то вы принесли неоценимую пользу стране. Жаль, что подобных героев не принято чествовать публично. Но я могу сказать откровенно: свой вклад в общее дело вы внесли, и немалый.
— Мне было бы куда лестнее это слышать, если бы я мог припомнить, о каких услугах вы ведете речь, — сказал Девлин и жестом пригласил Узли сделать свой ход.
— Вот так. — Узли передвинул пешку. — Память не хочет возвращаться, не так ли?
— Не хочет. — Девлин обнаружил, что, если не глушить головную боль алкоголем, то приступы ярости, которые всегда сопровождали эту боль, можно удерживать под контролем. Но советнику короля не стоило рассказывать ни о пристрастии к спиртному, ни о приступах гнева. — Мало радости играть роль сторожевой собаки, которая лает, но укусить не может. Я бы предпочел вернуться к исполнению своих прежних обязанностей.
Узли сдвинул брови.
— Но, мой дорогой, вы же сами не помните, в чем состояли ваши обязанности.
— Они были так необычны даже для опытного военного?
— Можно сказать, они были уникальны. — Узли взял пешку и задумчиво покрутил ее между пальцами. — Вам давали весьма деликатные поручения. Уникальные, как я уже сказал. Но тут главное — соблюдение секретности. Ваши ранения, увы, сделали вас… запоминающимся.
Девлин нахмурился и как бы невзначай потер то место на рукаве, из-под которого торчал крюк.
— Никто не желает обсуждать со мной ту работу, которую я делал для Англии. А ведь меня пытали и едва не замучили насмерть именно для того, чтобы я раскрыл какие-то секреты, которые знал, как вы говорите, по долгу службы. Вам не кажется такое положение вещей несколько несправедливым?
Узли в ответ лишь с улыбкой поставил фигуру на место. Он был дипломатом и знал, как благополучно обходить опасные рифы.
— Я заметил, как часто мирза обращается к вам в течение дня. Разговоры с вами его развлекают. Вы разделяете его любовь к восточной поэзии и музыке, что, согласитесь, редкость среди нашего брата военных. Ваш персидский настолько беглый, что он сомневается в том, что вы — англичанин. Девлин пожал плечами.