Витя, конечно, понимал, что вокруг творится что-то необычное, косился на Василицкого иногда и со злобой, но по просьбе Ермолова генерала не задевал. Теперь Альгвасилов шел покорно следом по лестнице во второй этаж, спотыкаясь на ходу от смущения, потому что подозревал – сейчас увидит Ларочку.
В комнате дочери, смежной с ее спальней, было почти темно. Маленькая лампа-бра светилась над полукруглым диваном, музыка из задрапированных динамиков звучала тихо, кажется, «Орфей» Глюка. Ермолов узнал арию «Потерял я Эвридику». Очень печальная мелодия. Но дочь вроде бы не замыкалась уже в прежнем унынии, а, напротив, искала выхода остаткам горького разочарования от любви, чтобы избавиться от них раз и навсегда. Ермолов тихо позвал Ларочку по имени, подле него с ноги на ногу переминался пунцовый от смущения Витя. Дочь посмотрела на них обоих без неприязни, но и интереса не выказала. Вежливо поздоровалась с Альгвасиловым, тот в ответ промямлил нечленораздельное. Ермолов решил, что пора, и опустил ненужные вступления и предисловия.
– Ласточка моя, – дрогнувшим голосом начал он. – Посмотри, это Витя, мой помощник. Он хороший человек. И он тебя любит… Чего ты молчишь, будто рыбьей костью подавился? Любишь или нет? – отвечай!
Но Витя ничегошеньки из себя извлечь не смог, ни единого скудного звука. Зато бешено закивал головой, как лошадь за сахар на цирковой арене, даже челка его, уложенная на правую сторону, растрепалась совершенно. А щеки сделались из пунцовых ядрено-свекольными. Он зачем-то молитвенно сложил перед собой ладони, словно умолял Ермолова пощадить.
– Вот видишь. Он тебя любит. А я старый дурак, и ты меня прости. Но некогда сейчас впадать в сантименты. Витя, возьми мою Ларочку за руку! – приказал Ермолов.
Альгвасилов попытался повиноваться, хотя тело его двигалось, словно сделанное из намокшей ваты. И Витя, подойдя к диванчику, несмело потянулся к Ларочке, пытаясь вымолить у нее снисхождение к его безответному несчастью, одними преданными взглядами без слов. Дочь против ожидания артачиться не стала, протянула Альгвасилову свою ладошку и вдруг улыбнулась, к великой радости Ермолова. Так он и знал, что детские ее страдания, слишком сильные, чтобы быть долгими, пройдут в скором времени. А любовь другого человека, уже настоящая, отогреет сердце. И Ермолов сказал им обоим:
– Витя, пообещай заботиться о Ларочке до конца своей жизни. Вместе вы будете или расстанетесь со временем, но заботиться о ней не прекращай!
– Обещаю, Владимир Владимирович! Я даже клясться не стану, так точно это знаю. – Альгвасилов позабыл собственное имя от переживаний и еще отказывался верить. – Я рядом буду, пока Лариса Владимировна сама меня не прогонит прочь. А я никуда не уйду, ни-ни!
– Зачем же ей тебя прогонять? Глупости не говори. – Ермолов неожиданно растрогался, возможно, сейчас он видел Ларочку в последний раз.
– Папа, ты это серьезно меня завещаешь? – забеспокоилась дочь, словно впервые увидев ясно отца и осознав, что вокруг нее происходит нечто. – Папа, что-то случилось? А где мама?
– Мама в Петербурге. Ничего не случилось. А если случится, запомни – полагаться с сегодняшнего дня ты можешь только на маму и на Витю. А больше не верь никому. Даже мне.
– Папа, что с тобой? – Ларочка испугалась и тут же забыла на миг о собственных своих злосчастиях. – Ты заболел?
– Сейчас нет времени на объяснения. Впрочем, я совсем здоров, – постарался успокоить дочь Ермолов. – Главное – хорошо запомни, что я сказал. А ты, Витя, иди теперь со мной.
Они вышли, один – в суровой и страшной решимости, другой – преисполненный счастливых надежд на невозможное. Но уже на лестнице Ермолов, наклоняясь к помощнику совсем близко, заговорил быстрой, тихой скороговоркой:
– Ларочке грозит большая беда. И потому слушай внимательно. У тебя есть ключи от твоего загородного дома?
– Всегда с собой, на связке. – Витя извлек из кармана брюк два плоских ключа на брелоке.
– Давай сюда. – Ермолов выхватил белого золота брелок с видами Кремля из рук помощника. – Теперь идем на улицу. К дальним гаражам охраны. Делай что хочешь, только не шуми. А надо отвлечь дежурных ребят. И еще – постарайся помочь мне добыть оружие.
Витя кивал в ответ на каждую фразу Ермолова, его мысли еще витали в радужных далях. Он готов был в одиночку ради Ларочки штурмовать бастионы и драться с ордами спецназа, не задаваясь на радостях пока вопросом, зачем это, собственно, нужно. Его любимой грозила беда и ее отец просил Витю о помощи – этого было достаточно вполне.
Они нырнули в кухонные подвалы, где уже царствовало безлюдье по позднему времени, прошли подземным коридором к боковому, хозяйственному выходу. Ермолов на ходу подхватил чье-то пуховое пальто, забытое на баке с отходами у двери, хорошо еще, что не женское. Потом они побежали по снегу к служебным гаражам. Ермолов на бегу бросал помощнику последние указующие наставления.
У гаражных помещений Витя, изображая гуляющего от бессонницы, прицепился с разговором к слегка задремавшему охраннику. Еще молодой парень, сторож оживился – не каждый день к тебе с беседой, как к равному, обращается президентский помощник. Витя протянул парню сигареты, чтобы угощался. Хоть он и замерз безумно в одном костюме и тонкой рубашке, но отважно делал вид, что именно так ему получается особое удовольствие от прогулки. Парень, сам одетый в сибирский тулуп, смотрел на Витю с уважением. А потом наклонился прикурить к зажигалке, заботливо прикрытой от ветра Альгвасиловым. Тут зазевавшегося сторожа и настиг нежданный удар противопожарным огнетушителем, что называется, «по балде». Ермолов, однако, постарался рассчитать силу и стукнул несильно, без членовредительства. Но вполне достаточно, чтобы сторож ничком повалился на снег. Витя тут же подхватил с его плеча короткий автомат.
– Теперь быстро. Открывай ворота. И назад, в дом. И все время будь подле Ларочки. А как явится Василицкий или кто-нибудь от него и скажет, что надо ехать, ты хватай ее в охапку и вперед. И не слушай возражений. Помни, ты мне обещал.
– Я помню. Что бы ни случилось… И еще: никому не верить и не отпускать Лару от себя.
– Умница. А сейчас за дело. – И Ермолов не мешкая рванул на себя боковую дверь, ведущую к машинам.
В гараже он не стал зажигать свет – что ему нужно, он предусмотрительно углядел заранее днем. Необходимый ему бронированный джип с навигационными системами и пуленепробиваемыми колесами на шипах, гигантская черная махина, стоял в первом ряду с краю. Ключи зажигания висели рядом, на панели под стеклом. Ермолов саданул прикладом автомата по витрине. Осколки брызнули в стороны, Ермолов отсчитал третий слева и сверху брелок.
Гаражные ворота уже стояли открытыми настежь, а в доме происходило движение, в нижних этажах то тут, то там вспыхивали электрические огни.
– Беги назад, беги, не стой! Пристрелят! – закричал Ермолов помощнику, приоткрыв водительскую дверь. После захлопнул ее, намертво заблокировал и дал полный газ.
Через заснеженные клумбы, играючи повалив встречную небольшую елку, огромная танкообразная махина устремилась к внешним воротам. Охрана с передатчиками в ушах выскочила следом из всех встречных помещений, стреляла по колесам, да где там! А ворота, добротные, чугунные с завитушками, Ермолов снес с петель, и даже ни одна фара на фантастическом монстре, чуде баварского автомобилестроения, не треснула. Хотя по крыше загромыхало страшно. Бензина, залитого в ревущее чудище, не могло хватить Ермолову надолго. Но и ехал он недалеко. Один автомат, одна обойма в запасе, жить можно! Он далеко оторвался от преследователей. Успел загнать джип во двор Витиной дачи и запереть за собой. Но больше для порядку – от легких ворот и этнических плетней вокруг было мало толку. Ермолов устроился в доме на втором этаже, выдрав предварительно из машины громкоговоритель, после разбил скошенное оконце и многозначительно выставил в него дуло своего автомата. И стал ждать.
Умереть он был готов в любой момент, если почувствует движение в доме или, к примеру, нервный газ. Курок он, запертый в узкой, чердачной комнатушке наедине с альгвасиловским телескопом, успеет спустить, пусть и не мечтают. Покончить с собой Ермолов смог бы и в дороге, и в гараже, но хотел он сперва гарантий для Ларочки. Пусть только вывезут ее и Витю к самолету, а там его помощник уже знает, что нужно сделать. И прежде всего запросить по радио семиградцев. А уж оттуда хоть на край света. А Ермолов застрелится потом все равно, чтоб у генерала не возникло соблазна, – плевать он хотел на принципы и свое честное слово.
Просидел он в мансарде до утра, пререкаясь с Василицким через громкоговоритель. И даже пригрозил пристрелить генерала прямо у высокохудожественного плетня, если тот не уберется прочь и не перестанет морочить голову переговорами. Ермолов дал сроку до девяти часов, а если не получит к этому времени сообщения от Ларочки и Вити, что условие исполнено, то ждать ему уже будет нечего. И приговор над собой он осуществит без колебаний. Все равно у Ларочки останется шанс. Не такой человек Василицкий, чтобы отыгрываться за неудачу на его ребенке. Дочь его, конечно, в этом случае уже не сможет покинуть страну. Зато рядом все-таки будет ее мать и Витя. И если даже дочь погибнет в катаклизме, то не от его руки.
А за полчаса до рокового предела Ермолов с удивлением обнаружил, что кто-то очень медленно открывает дачную калитку. И в нее, с нелепо поднятыми вверх руками, входят двое. На зрение Ермолов никогда не жаловался и узнал в одном из них Андрея Николаевича, смешного человека, однако теперь не в рясе, а одетого, как и подобает мирянину. С ним шел рядом, боязливо озираясь, незнакомый толстячок, абсолютно безвредный на вид и с благолепным выражением лица. Ермолов включил громкую связь.
– Стоять на месте. Дальше не двигаться. Иначе – пеняйте на себя, – предупредил он, хотя вовсе не собирался палить по Андрею Николаевичу. На самом деле у Ермолова и в мыслях не было кого-то убивать, кроме себя самого. Даже предателя-генерала. Но испуг иногда дело полезное.