Но в самом офорте никакой двусмысленности нет, только сочувствие к невинной, которую религиозные садисты везут на казнь, и презрение к трусливому и глупому народу, который всегда стоит на стороне палачей, даже когда тайно сочувствует жертве.
Почти на всех офортах Гойи народные лица – уродливые, грубые, почти звериные. Ощеренные собачьи морды [советская толпа моего детства]…
Мир – Козлиный луг.
Только страдание – как у этой осужденной – превращает его обитателей в людей.
Но ее сожгут.
Он надулся.
…
Лист Капричос 45 (ил. 72) имеет подпись – «Много чего можно пососать». Звучит по-русски неприлично. Речь тут идет, однако, о гораздо более серьезных вещах, чем минетные страсти. На офорте изображены три колдуна. Рядом – корзинка… не с яблоками или грушами, а с другим, милым дьяволу, угощением – мертвыми детьми. Ведьмак справа с толстенной нижней губой (похожий на восточного человека) подает другому, слева, похоже монаху, коробочку с угощением. Делится опытом.
Что в ней? Заколдованные конфетки? Ядовитые орешки?
За ними – еще один жуткий тип. В воздухе, как и полагается, два нетопыря.
Мертвые детки в корзинке – результат действия дьявольских конфет на беременную женщину.
Жутковатая сцена демонстрирует торжество зла. Его безнаказанность и подлость.
Прадо комментарий к этому офорту: «Достигшие восьмидесятилетнего возраста сосут маленьких детей, те, которым меньше 18 высасывают взрослых. Кажется, люди только для того и рождаются, чтобы из них высосали все соки».
Особую пикантность придает этому офорту то обстоятельство, что «сосательные конфеты в изящных коробочках» продавали в той же парфюмерной лавке на улице Десенганьо, что и офорты Гойи. Одно из значений испанского слова Десенганьо – «разочарование».
Сосите, сосите, это полезно для вас.
…
Следующий лист, Капричос 46 (ил. 73, «Коррекция» или «Выговор») можно назвать продолжением Капричос 45. На нем тот же, «восточный» колдун-лакей, (обратите внимание на его нижнюю губу) кланяется ведьмаку-господину, похожему на «монаха» с Капричос 45, только пасть он тут закрыл и состроил надменную и брюзгливую «овечью» морду. Кроме них, тут еще целая компания колдунов – и наземных и летающих. Молящаяся старуха в черном – то ли ведьма, то ли просто старая грымза, читающий третье издание «Некрономикона» старикан, две кошмарных «кумушки» (у одной заплыл глаз), жуткий тип, отдаленно похожий на Гойю, несколько летающих чудовищ, маски…
Не думаю, что, царапая лак на медной доске, Гойя сознательно «закладывал» в это изображение какой-то особый смысл… полагаю, он свободно импровизировал на тему, разыгрывал и дальше свою графическую мистерию, и только закончив, понял сам, что нарисовал. Прекрасный офорт.
Комментатор Прадо комментирует это изображение так: «Без выговоров и нравоучений нельзя преуспеть ни в какой науке, а ведовство требует особого таланта, усердия, зрелости, покорности и послушания Великому ведьмаку, который заведует колдовской семинарией Бараоны».
Этот комментарий – «антифраза», в которой саркастический автор нарочно утверждает то, что хочет опровергнуть.
Гойя изобразил тут семинарию демона Бараона… примерно так же выглядит любое собрание адептов какого-либо культа. Так выглядели, например, наши семинары по марксистко-ленинской философии и комсомольские собрания в МГУ семидесятых. Хотя и одежды были другими, и язык, и темы, и лица. Но суть и цель этих сборищ была та же. Продемонстрировать преданность и покорность вождям, возбудиться ненавистью к врагам, коллективно их разоблачить, унизить и наказать, извести…
Сосите, сосите, это полезно для вас. Жидкость черна, горька и тошнотворна…
И крылатые чудовища летали в огромных светлых аудиториях. Только видел их я один.
…
На Капричос 47 (ил. 74, «Из уважения к мастеру») – пять ведьм-монашенок различной степени уродливости преподносят младенца в дар рогатому дьяволу, или настоятельнице, многозначительно застывшей в правой части офорта как истукан или сфинкс.
Рогатая дама – женский вариант Бараона.
Левой руки у трупика, которого ведьма («старуха-процентщица») так нежно прижала к щеке, нет – возможно это и есть младенец, умерший и погребенный без крещения. А рука его отрезана и используется как факел.
Похожих старух я видел в русских церквях. Иногда – в обличье нищенок у входа в церковь, иногда – внутри, в обличье прихожанок. Те же ужимки, жесты… та же фанатичность… только у русских верующих бабушек на лица надета еще одна, дополнительная, особенно мерзкая гримаса – кликушеской слащавости. Которая, впрочем, очень быстро пропадает в известных случаях и заменяется на тупую, разнузданную злобу…
Он надулся.
…
На Капричос 57 (ил. 75, «Родословная») лысый, уродливый, большеголовый и богатый жених положил голову на колени пышногрудой обманщицы-невесты в лисьей или волчьей маске. В меру уродливая подруга читает ему ее родословную. Скорее всего – фальшивую. Пишет что-то в книге… Может быть, по ходу дела вписывает несуществующих родственников. Позади них – горбач с носом дона Базилио или Панталоне, несколько людей с темными лицами, льстец и светский лев в экстазе (от наглости вранья)…
Смахивает все это на маскарадную шараду.
Мастерски показано – желание невесты с сообщниками обмануть и обобрать жениха, и нежелание жениха взглянуть на невесту без маски. Невеста и ее сообщники – ведьмаки. Жених – болван-младенец. Из которого будут потом долго и безжалостно сосать кровь, если он сам не станет ведьмаком.
Городской мир – тот же Козлиный луг.
Сосите, сосите…
…
Отношение в этом мире человека к человеку показано Гойей на Капричос 77 (ил. 76, «Друг дружку»).
Два человека (дворянин и церковник) сидят на шеях у двух других, выполняющих роль лошадей. Дворянин колет копьем соломенную куклу-быка, которую несет на плечах пятый участник сцены, головы которого не видно. Лица этих людей смахивают на черепа. Они отвратительнее самой морды дьявола.
Комментарий Прадо таков: «Люди издеваются друг над другом и мучают друг друга. Словно разыгрывают бой быков. Тот, кто вчера был на месте быка, сегодня – тореро. Фортуна распределяет роли по своей прихоти».
Но Гойя на этом офорте не только горько констатирует эту печальную истину, он ее искусно пластически воплощает… в знакомую ему, знатоку боя быков, сценку.
И этот лист Капричос нельзя считать – страничкой учебника в школе улучшения нравов и содействия прогрессу. Нет, эту сцену мучительства человека человеком, которую с удовольствием наблюдает козлоногий дьявол, Гойя нарисовал не для соотечественников… это тоже одна из страниц его книги упреков Богу. Посмотри, говорит он Богу, посмотри, кого ты сотворил по своему образу и подобию. Злобных, жестоких, гнусных тварей. Обитателей Козлиного луга.
Мир надулся гноем… Вот-вот прыснет.
По-настоящему прыснуло в Испании через сто с небольшим лет после смерти художника.
…
Козлиный луг – прямо – показан Гойей и на Капричос 71 (ил. 77, «Когда рассветет, мы уйдем»).
Ночь. Звезды. Черная крылатая фигура…
Четыре обнаженные ведьмы-мутантки сидят на земле. Слушают рассказчицу, сидящую на мешках (наполненных вероятно чем-то ужасным). У рассказчицы на талии – пояс, к которому прикреплены мертвые детские тела.
Комментарий Прадо несколько туманен: «Хотя ты и не пришел, никто в тебе не нуждался» (ребенок?). В дополнении к комментарию утверждается, что «Гойя в этом офорте поднимает тему абортов». Возможно, это и так. На мой взгляд, главное на этом же офорте – чрезвычайно удавшийся хвастливый жест рассказчицы… Так рыбаки хвастаются размерами пойманной рыбы, а мачо показывают огромное количество покоренных ими женщин или размер своих гениталий…
Вранье и морок, как и все на Козлином лугу.
…
Конец Козлиного луга показан Гойей на Капричос 59 (ил. 78, «Но они не уходят»).
Тяжелая каменная (могильная?) плита грозит раздавить в лепешку нескольких ведьм и ведьмаков. Худющая ведьма-полутруп пытается ее удержать. Старая ведьма в ужасе смотрит на плиту, от страха она сцепила и сжала руки… Пять или шесть голых ведьмаков смирились со своей судьбой.
Они не уходят!
Если та, худая, упадет – всем им конец.
Позади – как бы полоса света. Рассвет? Надежда?
Комментарий Прадо обобщает и тривиализирует: «Тот, кто не задумывается над превратностями судьбы, спит спокойно среди опасностей, – не умеет уберечься от бед, и любое несчастье застает его врасплох». Так называемый комментарий Ауалы (это имя) уточняет: «Пораженные пороками люди видят ловушку смерти, но, тем не менее, не хотят перестать грешить и очиститься». Это безусловно так, хотя есть и исключения из этого правила.
Для меня эта плита – маразматическая и жестокая власть, упрямо тянущая русский народ к катастрофе. Загоняющая его в могилу.
Но «они не уходят» и не пытаются опрокинуть ее в другую сторону, а ждут, когда она рухнет им на головы… Они присягнули дьяволу и иначе не могут.
Жидкость черна, горька и тошнотворна.
…
На Капричос 67 (ил. 79, «Погоди, тебя подмажут») изображены ведьмак и ведьма. В левой руке ведьмака – нога молодого козла, поднявшего передние ноги так, как будто он хочет скакнуть. В его правой руке – кисть в мисочке с какой-то жидкостью. Его правая нога – на плоской груди ведьмы, пялящейся единственным своим глазом на его большие мохнатые яйца.
Комментатор Прадо морализирует: «Его посылают с важным поручением, и он торопится в путь, хотя его еще не успели подмазать, как следует. Среди ведьмаков тоже встречаются ветреники, торопыги, нетерпеливые сумасброды без капли здравого смысла. Всюду бывает всякое…» Неубедительное объяснение.
Некоторые другие комментаторы осторожно намекают на то, что тут изображен Годой.
Опять Годой! Ведьмак в этом случае – король, а его ведьма (похожая на молодящуюся старуху перед зеркалом с Капричос 55 – якобы карикатуру на Марию Луизу) – королева.
Для понимания этой работы Гойи надо обратить внимание на то, что правая нога козлика – с копытом, как это козлам