И Ван Гог не дотянул. И все «современное искусство» кажется по сравнению с Гойей – жалкими потугами шарлатанов и неумеек.
Или… этот Сатурн – прикрытый античным мифом автопортрет?
Старого мастера измотали войны, политические и придворные дрязги, ему осточертела вечно возвращающаяся к абсолютизму и тирании родина, ее ужасная история, осточертел ее народ… осточертело и приносящее все больше проблем и болей собственное тело… осточертело то, что он был человеком… воплощение в плоть.
Уничтожить ее… сожрать… к дьяволу под хвост эту жизнь!
«Тонущая собака» (то ли в болоте, то ли в грязном потоке), тоскливо смотрящая на желтоватый фон картины, на котором угадываются жуткие гримасы пустынных духов… или башни готического собора – представляется мне еще одним автопортретом Гойи. В модусе предсмертного одиночества.
А две похожие работы – «Старик и монах» (ил. 82, «старик» похож на Моисея с посохом) и «Два старика едят суп» (ил. 83, тут «старик» – похож на впавшую в детство Бабу Ягу) это уже зримое… явление смерти. Или дьявола. На первой картине он шепчет что-то соблазнительное в ухо «Моисею». На второй – читает занятой едой «Бабе-Яге» какую-то книгу, возможно – список прегрешений… Но старик-баба-яга уже по ту сторону добра и зла… он глупо улыбается и не слушает адского фискала.
…
Следующей остановкой моего дрейфа по азиатским морям было огромное полотно «Шабаш ведьм» (ил. 84). Это был хорошо мне знакомый Козлиный луг… Но что-то, не только исполинский размер, отличало его не только от нежной картинки для семьи Осуна (это и обсуждать не надо, разница – как между игрушечной детской пушечкой и грязной, пропахшей порохом и маслом армейской гаубицей с передовой), но и от страшной графики Капричос…
Гойя перестал нуждаться в услугах нагих мутанток-дьяволиц, вампиров, сов и нетопырей… для изображения персонифицированного порока… зла…
Достаточно людишек изобразить… на прогулке.
Дьявол тут – Черный козел. Не из преисподней, скорее карнавальный. Ряженый.
С накладными рожищами и бородой. В черном одеянии.
Темное пятно. Зловещий силуэт. Дыра.
За ним – огромной лепешкой – его адепты. Расселись вокруг повелителя. Одни женщины. Жуткие старухи, мегеры, оголтелые фанатичные бабы, уродки… есть и нежная красотка с муфтой (справа).
Открытые рты… сверкающие глаза. Уродливые носы, подбородки, губы, темные волосы… Все какое-то остервенелое… Ведьмы.
Босые.
Лица их прорисованы грубо. Нарочито грубо. Болезненно грубо. Колюче. Грязно. Наляпаны… как курица лапой. Сын рисовал? Нет, везде видна работа уверенной руки мастера.
Как будто сам Черный козел малевал… презирающий эту легковерную чернь, неоднократно совокуплявшийся с ними… пресытившийся, озлобленный.
Осточертели…
Рисовал и дергался… онанировал… гримасничал… пускал ветры и свистел.
Бедные азиаты вопросительно смотрели друг на друга, как будто спрашивали – что это… а мы не такие? И радостно отвечали сами себе – нет, нет, мы гораздо лучше…
Живопись эта, как вино причастия дьявола – черна, горька и тошнотворна.
И ядовита.
Но очаровывает… безумием. Испарением смерти.
Козлиный луг стал наконец настоящим, обрел свою черноземную червивую плоть…
Спросим и мы – что это, тут на полотне? Ад?
Нет. Люди, какие они есть. В ожидании черного чуда.
Кому они молятся? Богу?
Нет. Большому козлу. Власти, деньгам, удовольствиям телесным.
Они целуют его член и анус.
Это что, преувеличение, гипербола, метафора?
Нет, реальность. Обыкновенная реальность.
Как с таким ужасом в душе жить?
А вот как – перескочить через него легкой пташечкой… заключить с мировой скорбью соглашение о ненападении. И жить себе дальше, обходя Козлиный луг стороной.
Так Гойя и сделал. Бросил Испанию и уехал во Францию. С молодой женщиной. Да еще и жалованье сохранил. В Бордо нарисовал свою «Молочницу». И миниатюрные портреты друзей… И два альбома замечательных эскизов.
Умер на чужбине.
Тело его через 70 лет вырыли, привезли в Мадрид и перезахоронили.
В церкви святого Антония Падуанского, под его фресками.
А на месте Дома глухого – станция метро «Гойя».
…
Ну вот, азиатов вымело наконец из зала «Черных картин»…
Зато туда вошли испанские школьники… И начали деревенеть, зевать… засыпать на ходу…
Учительница-экскурсоводша настырно и темпераментно объясняла им, что к чему, но глубокую их сонливость, казалось, мог победить только футбольный матч Реала против Барселоны. И они действительно начали играть в футбол – чей-то шапочкой…
Элегантно играли. Когда музейный служитель попросил их прекратить – прекратили.
Я с удовольствием отметил, что эти подростки обладают врожденным самоконтролем, тем, чего так не хватает детям России… порода…
На картины они, разумеется, и не взглянули, зачем ворошить чужое прошлое?
Подошел к картине «Народное гуляние в день Святого Исидора» (ил. 85).
И тут – одни исступленные изуверы. Безумцы. «Представители различных сословий испанского общества».
Исступлен и свет, мчащийся по темным пространствам неба, как будто заполненного фигурами воздушных гимнастов-демонов.
Темна и земля, вздыбленная тектоническими силами, отпечатавшимися на властных профилях конкистадоров (видел на почтовых марках).
Парад зомбированных кретинов, горланящих каноны… в честь святого Исидора, крестьянина, сотворившего как известно 438 чудес.
Массовый психоз?
Жуть…
Как хорошо…
В 1788 году Гойя написал одну из своих самых оптимистических картин… на тот же сюжет. Народное гуляние на лугах святого Исидора (Прадо, ил. 86).
Светлая, веселая живопись…
Под теплым майским солнцем милые женщины в белых одеждах кокетничают с симпатичными кавалерами… детки…
Танцы… вино… зонтики… кареты… лошадки…
На заднем плане – прекрасный город. Королевский дворец… церкви… монастыри… купола… шпили…
В речке Мансанарес вместо воды молоко.
Пространство наполнено смехом, радостью…
Небо – золото с голубизной.
Обе эти картины нужно воспринимать как «внутренние» ландшафты художника.
Когда Гойя писал свое первое «Гуляние», ему было 42 года, он был уже богат, знаменит… и еще не оглох. Второе, черное «Гуляние» Гойя написал, когда ему было около 75 лет. К тому времени жизнь уже отняла у него почти все, что можно отнять у человека – здоровье, близких и друзей, надежду… а через пару лет отняла и родину, язык.
Для такого страстного, активного и тщеславного человека как Гойя этот тяжкий период предсмертья был особенно мучителен. Оттого он и писал такие мучительные картины…
Реальность не изменилась, только повернулась к нему темной стороной, изменился он…
Почему же в этом страшном зале, в этом черном ижевском гробу, мне было вовсе не страшно, не жутко? Наоборот, я чувствовал там облегчение после залитого бешеным испанским солнцем Мадрида, после блистательного Прадо…
Потому что и со мной, при всей разности масштабов, эпох, географии, темперамента и положения в обществе (Гойе было, куда падать, а я и так внизу), произошло то же, что и с Гойей.
Я давно потерял светлую, радостную жизнь, друзей, женщин, родину, язык, надежду и веру. Жизнь еще не убила меня, но я уже чувствую смердящее дыхание земли. Слышу тихий зов могилы. И чувствую исступление конца… конвульсии заканчивающегося земного существования…
И мне знаком наркотизирующий вкус и свет небытия.
И я, как и Гойя из последних сил пытаюсь пресуществить желтоватые его лучи в картину… в образ… в рассказ.
И мои последние рассказы кажутся публике – «Черными картинами». А для меня они – цвета апрельского неба.
То, что с ним случится (или не случится, тут, кажется, сама амбивалентность становится предметом изображения) после смерти, Гойя изобразил на восемнадцатом офорте серии «Диспаратес» (ил. 87). Из лежащего на боку, скрюченного, очевидно мертвого, тела вылетела фигура, расставившая руки. Это пожилой человек, хмурый… это умерший Гойя.
Парит. Левитирует.
В темном пространстве посмертья его встречают другие парящие фигуры.
Кто они?
Не ясно – то ли демоны, то ли люди, то ли его страхи или вожделения, то ли его родные и друзья в новых обличьях…
Или это души изображенных им современников?
Нематериальные скорлупки-очертания обитателей Козлиного луга?
Он не смотрит на них, его тяжелый взгляд устремлен туда, в невидимую наблюдателю область, откуда льется потусторонний свет.
Иаков и Гермоген
Был недавно на выставке. Показывали резцовые гравюры на меди по эскизам Питера Брейгеля старшего. Пейзажи, кораблики, несколько фрагментов больших картин мастера, мои любимые серии «Семь смертных грехов», «Семь добродетелей» и другие картинки, полные затейливых фигурок – шутов, безумцев, грешников, злодеев, чудовищ, ведьм, чертей, святых… художественного сброда эпохи маньеризма и снабженные соответствующими подписями, назидательными мужицкими мудростями.
Особенно запомнилась гравюра «Святой Иаков и маг Гермоген» (ил. 88).
Резал ее прекрасный, конгениальный Брейгелю, мастер Питер Ван Дер Хейден. Датирована она 1565 годом (несохранившийся эскиз был, скорее всего, нарисован в годы 1564–65). Выпущена в свет издательством Иеронима Кока «На четырех ветрах», для которого Брейгель нарисовал около восьмидесяти эскизов для гравирования на меди.
Под оттиском, на полях гравюры – латинская подпись, которую можно перевести так: «Святой Иаков поставлен перед магом силой дьявольского наваждения».
…
Литературный источник этого изображения – популярная во времена Брейгеля «Золотая легенда» Иакова Ворагинского. Русского перевода «Золотой легенды» к сожалению до сих пор не существуют, поэтому я сам перевел страничку текста, но не с латинского, а с немецкого издания 1999 года.
Из главы «О Иакове великом» (в квадратных скобках мои вставки):
Святой Апостол Иаков Заведеев проповедовал Слово Божье в Иудее. Один маг, по имени Гермоген, послал к нему своего ученика Филета и несколько фарисеев, для того, чтобы он изобличил Иакова перед ними во лжи. Но Апостол пересилил Филета доводами рассудка и сотворил много чудес на его глазах. И возвратился Филет к Гермогену и рассказал ему о чудесах, которые сотворил Иаков, и о том, что хочет стать его учеником и следовать его учению, и посоветов