Документом за печатью командира корабля «Юнона» лейтенант Хвостов жалует старшине японского селения серебряную медаль на Владимирской ленте в знак принятия японских поселений в российское подданство.
Официальный документ с подписью и печатью!
Чего же стоили в глазах японцев все словесные утверждения Головнина и его спутников, что русские и не помышляли о насильственном захвате каких-либо японских поселений? Естественно, что приход «Дианы» японцы связывали с действиями «Юноны».
Японцы слушали объяснения Головнина внимательно, кивали в знак согласия головой: «Да, да. Так, так». И при этом смеялись. Ясно было, что они не верят словам Головнина. Слова словами, а бумажка — это что? На бумажке все в порядке — и подписи и печать. А медаль на орденской ленте откуда? И может ли фрегат принадлежать купеческой компании? И еще десятки вопросов.
Но и это было далеко не все. Четвертого сентября русские моряки оказались на дворе градоначальника все вместе, и тогда открылась ужасная тайна. Оказалось, что переводчик Алексей заявил, что камчатский исправник Ломакин поручил ему «высмотреть» японские селения и крепости. А когда японцы спросили Алексея, зачем это понадобилось исправнику, тот сказал, что через год должны прийти из Петропавловска семь судов за тем же, что и «Юнона» лейтенанта Хвостова.
Эта чудовищная выдумка растерявшегося и перепуганного Алексея показалась японцам правдой. Как будто все подтверждало ее: и выстрелы «Юноны», и документ, подписанный Хвостовым. И теперь японский начальник допрашивал Алексея отдельно от русских офицеров. Потянулись дни кошмарных предчувствий ожидания самого худшего.
ТРИ ТЫСЯЧИ ВЕРСТ ВЕРХОМ
— Сознаете ли вы, на какой риск пускаетесь? Какую задачу ставите перед собой? Три тысячи верст! Это пять раз от Петербурга до Москвы. И не по дорогам, а по тропам, по обрывам, обледенелым косогорам.
Рикорд выслушивал эти увещевания не в первый раз и теперь смотрел на капитана второго ранга Миницкого как на врага.
Разве дано этому капитану, владыке дальневосточных захолустий, где до бога высоко, а до царя далеко, понять всю силу дружбы и неистребимого веления долга!
— Если вы не дадите мне лошадей и провожатых хотя бы за мой счет, я пойду пешком!
— Пешком?! Из Охотска до Якутска? А затем в Иркутск? А вы, часом, прыгнуть на Луну не собираетесь?
И вдруг совсем иным тоном:
— Дорогой мой лейтенант! Поверьте, я понимаю вас. Я дам вам лучших лошадей, дам конвой. Дам вахмистра, знающего дороги, поселки, чумы. Дам бумагу с большой печатью, перед которой снимают шапку старосты. Молебен велю отслужить. А умеете ли вы ездить верхом? На некованых лошадях, по наледи? И на оленях? Помните — на них надо садиться ближе к холке. У них спина слабая.
Петр Иванович слушал эти новые для него слова, видел, как лицо капитана менялось. На нем уже и горячая заинтересованность, и искреннее дружелюбие.
Конечно, эта невероятная поездка будет испытанием всех его физических и душевных сил. Но она отвлечет его от терзающих мыслей, от непереносимого чувства бессилия.
— Я убежден, господин капитан второго ранга, что на моем месте вы поступили бы так же.
— Может быть, может быть, — смущенно сказал Миницкий, и они перешли к деловому обсуждению поездки в деталях.
Гонимый неубывающим волнением, несся Рикорд к далекой цели. Пятьдесят шесть дней этого пути верхом он вспоминал впоследствии как самую трудную кампанию из всех походов и битв его жизни.
Иркутск встретил Рикорда трескучим морозом и холодом канцелярий. Генерал-губернатор Сибири Пестель находил для себя удобным править огромным краем из Петербурга. А раз так, Иркутск терял для Рикорда значение центра и местопребывания властей, способных сделать что-либо для Головнина и его товарищей.
Но обойти гражданского губернатора Сибири Трескина было невозможно. Рикорд бурно ворвался в кабинет губернатора и встретил поразившее его спокойствие опытного дельца, правившего обширным краем под защитой своего двусмысленного положения: с одной стороны — полнота власти и бесконтрольность, с другой — постоянная возможность сослаться на отсутствие узаконенных полномочий.
— Ваше превосходительство! Я взываю к вашему патриотизму, к вашей человечности, — горячо заговорил Рикорд, прилагая все силы, чтобы сдержаться, остаться в достойной позиции. — Спасти доблестного и высокоуважаемого моего начальника и друга, замечательного мореплавателя, капитан-лейтенанта Головнина, — наша с вами священная обязанность. Не щадя себя, я верхом проскакал три тысячи верст, каждый час боясь опоздать, каждую минуту воображая, какие муки приемлют мои товарищи.
Волнуясь, отыскивая самые действенные слова, Рикорд смотрел в лицо собеседника, надеясь увидеть в нем живые искры сочувствия.
Губернатор сидел, откинувшись в обширное кресло, и говорил не торопясь, с намеренными паузами, сознательной целью коих было дать собеседнику время успокоиться и одновременно придать значительность каждому своему слову.
— Ваше волнение и многие понесенные вами труды, господин лейтенант, свидетельствуют не только о добром сердце, но и о преданности воинскому долгу, что делает вам честь.
Рикорд не мог сдержать жест, означавший: «Ах, не в этом же дело!»
Трескин уловил движение и ответил на него еще более долгой паузой.
— Интересы Российской империи требуют мира на берегах Тихого океана. Вы сами видели, сколь ничтожными силами мы располагаем в Охотске и на Камчатке. Вообразите себя на моем месте. Что могли бы вы предложить? Какими способами и силами могли бы вы освободить вашего начальника и его спутников? Вся беда произошла по вине неразумных и безответственных людей, вроде Хвостова, обстрелявшего японскую крепость. Фрегат «Юнона» шел под российским флагом, а по существу являлся судном Российско-Американской компании, принадлежность и статут коей и для нас не всегда ясны.
В этих словах Трескина невольно проявилось давнее недовольство администратора, вынужденного сознавать свое бессилие в отношении к людям и делам компании.
— Они нашкодили, а мы расхлебываем.
— Ваше превосходительство, прошу вас выдать мне паспорт на поездку в Санкт-Петербург.
— Господин лейтенант, ехать вам в столицу незачем. Господин генерал-губернатор Сибири своевременно оповещен мною о случившемся. Вам надлежит ждать решения на месте.
Перед Рикордом возникала и крепла стена более неодолимая, чем разлившиеся реки и обледенелые косогоры.
Наступило тягостное молчание.
Выждав достаточно, губернатор открыл ящик обширного стола и извлек оттуда папку. Молча вручил ее Рикорду. Развязав шнурки, Петр Иванович увидел надпись: «Секретно». Перед ним была переписка иркутского гражданского губернатора с Санкт-Петербургом.
— Вам надо отдохнуть после этой безумной скачки. Придите в себя, познакомьтесь спокойно с этой перепиской. В ней вы найдете кое-какие мои мысли о возможности помочь капитан-лейтенанту Головнину.
— Значит, вы думали о такой возможности, господин губернатор?
— Все найдете в этой переписке. Завтра мы обсудим написанное здесь, а потом прошу отобедать у меня.
Усталость взяла свое. Впервые за много месяцев Рикорд спал удобно, долго и крепко.
Вторая беседа несколько примирила его с губернатором. Он прочел документы, переданные ему для ознакомления, и ему стало понятно и то, что Петербургу, занятому сложной политической игрой в Европе, было не до Головнина, и бессилие России на этих дальних окраинах необъятной Сибири и на просторах омывающих ее океанов.
— Как вы нашли мой план мирной экспедиции в Японию? — спросил Трескин.
— План обстоятелен и продуман... Это широкое предприятие, но оно требует на подготовку много средств и, главное, времени.
Трескин, казалось, сам был увлечен планом. Он охотно и подолгу обсуждал его пункты, уточнял детали. Любовался собственной изобретательностью, выискивал местные средства, искал опытных и сильных людей.
Но как еще отнесутся к плану Трескина в Петербурге? И Рикорд нервничал. Ежедневно он посещал канцелярию гражданского губернатора. Столоначальник, ведавший почтой, уже на пороге встречал его широким жестом, означавшим — ответа нет. Наконец правитель канцелярии сказал Рикорду:
— Зайдите к губернатору.
С бьющимся сердцем Петр Иванович вошел в строгий обширный кабинет. По лицу Трескина он понял — отказано...
Рикорд молча опустился в кресло.
— Вам высочайше приказано вернуться в Охотск и приступить к исполнению своих обязанностей.
После долгой томительной паузы Рикорд обратился к губернатору с просьбой разрешить ему отправиться летом к берегам Кунашира с целью дополнить и завершить сделанные им и Головниным исследования. Конечно, Рикорд надеялся узнать новое о Головнине и его товарищах.
— Не только разрешаю, но и прошу захватить с собой японца Леонзаймо. Это, кажется, порядочный человек, и он может помочь вам в сношениях с японскими властями. Он человек состоятельный и пользуется у себя на родине уважением. Леонзаймо и его спутники потерпели аварию у берегов Камчатки. Русские спасли их, и, я надеюсь, они будут ходатайствовать перед своими властями за пленников.
ПОСЛЕ ХАКОДАТЕ — МАТСМАЙ
Из Хакодате пленников направляли в Матсмай. Попрощаться с русскими пришло множество японцев. Площадь перед тюрьмой расцветилась пестрыми одеждами. Незнание языка стеной отделяло хозяев от невольных гостей, но ни во взглядах, ни в жестах японцев не было неприязни.
Церемониал и приготовления затянулись до полудня, и, наконец, длинный кортеж тронулся в путь. Русским были предложены носилки и даже верховые лошади, но они предпочли идти пешком. После унылого сидения в клетках хотелось размяться.
Как и в Хакодате, русские входили в Матсмай сквозь густую толпу зрителей. Солдаты конвоя приоделись и пообчистились. Улицы были залиты жгучим японским солнцем. Кругом царило оживление. Жители и здесь были настроены к русским дружелюбно.