Я старалась успокоить себя. Возможно, Аш прав, и Арису безопасней остаться во дворце, где он сыт и в безопасности. Я должна взять себя в руки. Главное, что мой мальчик жив. Нет ничего главнее этого, а я всегда рядом с ним. Мысленно. Пока я сама жива и даже после моей смерти. Так же, как и мои дети — для меня они бессмертны.
Отряд двинулся в путь, с грохотом опустили мост, и я обхватила себя руками, чувствуя, как ветер пробирает до костей, а тонкая мешковатая накидка не защищает от холода. Если начнется снежная буря я замёрзну насмерть.
Словно в ответ на мои мысли один из надзирателей швырнул нам овечьи шкуры.
— Накройтесь, твари, не то околеете в дороге, а нас без ужина оставите, — и заржал громко, унизительно. Я поежилась, кутаясь в вонючую шерсть и закрывая глаза, чувствуя, как саднят ссадины на ладонях. Когда-то я слышала, что человеку выпадает на долю столько испытаний, сколько он способен выдержать.
Несколько часов в пути казались бесконечными среди молочно-серого утреннего тумана, закрывающего обзор, проникающего под одежду ледяной паутиной. Глухая тишина, только стук копыт и завывание ветра. Не заметила, как задремала. Обессиленная, голодная. Убаюканная монотонным покачиванием телеги по неровной дороге, ведущей к пустошам через курганы песка, припорошенного снегом, срывающимся с сизых облаков, затянувших утреннее небо Мендемая. Меня разбудили крики демонов. Отряд остановился на границе с пустошью.
— Поворачиваем к болотам, — послышался голос Аша, — Пустошь покрыта густым туманом, слишком опасно.
— Очень рискованно, Аш! Можем пойти ко дну. Лед недостаточно толстый чтобы выдержать тысячный отряд и несколько повозок. Мы не налегке.
— Не утонем, — рыкнул демон, — все за мной. Разворачиваемся.
— Если бы ты не добил Зоара, мы бы сейчас имели проводника.
Я приподняла голову, вглядываясь вдаль, в непроглядное марево. Хлопья снега падали на лицо, таяли на губах и обжигали щеки. Я слышала стук зубов других рабов. Они уже замерзали. Прохудившиеся шкуры почти не сохраняли тепло.
Я смотрела на посиневшие лица и пустые взгляды. Они напоминали мне запрограммированных на смерть фанатиков, которые приняли свою участь и не собирались бороться.
Подалась слегка вперед:
— Эй вы! Если прижмемся к друг другу — не будет так холодно.
Меня даже не услышали. Похоже, им действительно все равно. Я натянула шкуру до ушей, растирая себя онемевшими пальцами, пощипывая тело, разгоняя кровь.
Лишь спустя час я поняла, почему они такие заторможенные. Когда одного из них сдернули с телеги и утащили в глубину отряда, остальные нахмурились и равнодушно отвернулись. Я услышала лишь слабый крик и вздрогнула, когда осознала, что несчастного просто сожрали. В этой телеге всего лишь еда для демонов не представляющая никакой ценности. И все они, наверняка, мечтают умереть до того, как будут зверски разодраны голодными воинами. Холод для них, как избавление.
Через некоторое время уже и я стучала зубами. Ветер усилился, а снег превратился в кусочки льда, которые лупили по лицу и кистям рук, заставляя ежиться и жмуриться, чтобы ледяной горох не попадал в глаза.
Несколько рабов не подавали признаков жизни, поравнявшиеся с нами, надзиратели выдернули их с телеги и выбросили на обочину. Когда я обернулась, неподвижные тела уже припорошило снегом.
— Мы почти у болот, — крикнул кто-то, — Туман закрывает обзор. Не пройдем. Если ураган усилится — нас будет сносить с пути. Рабы в телегах начали дохнуть от холода. Нужно было сделать привал, Аш. Развести костры.
— Перейдем болота и сделаем привал.
Я отвернулась и снова закрыла глаза, стараясь не думать о замерзших ногах и потерявших чувствительность руках. Меня обволакивало странное спокойствие. Когда-то я читала, что это первые признаки того, что я замерзаю насмерть.
Где-то на краю сознания трепыхалась мысль о том, что может это к лучшему. Смириться и позволить холоду усыпить меня, заморозить боль и тоску.
— Вот она, Аш. Я нашел её.
Внезапно кто-то подхватил меня под руки. Я распахнула глаза, чувствуя, как с губ сорвался стон разочарования. Мне было так хорошо в моем сне… где я слышала журчание воды и пение птиц. Где мама укрывала меня теплым одеялом и пела мне колыбельные.
Голос разорвал пелену сонливости, заставляя встрепенуться и внезапно почувствовать, как меня сильно сдавили чьи-то ладони.
— Твою мать! Тиб, сука!
Пальцы на шее нащупали пульс. Потерли плечи. Подо мной твердое седло и меня внезапно окутало тепло со всех сторон.
— Она полуживая. Я разве приказал держать ее с низшими?
— Откуда мне было знать, что эти идиоты поместят ее в телегу, — голос Тиберия слегка дрожал, — главное, что нашли и что жива. Да и кто в ней признает Падшую в этих лохмотьях?
— Я приказал переодеть в теплую одежду. Ты должен был проследить. Надзирателей, которые бросили ее здесь, раздеть догола, привязать к телеге и тащить за обозом через болота, чтобы улучшить память! Пока не слезет кожа до мяса.
— Аш…Нам нужен каждый! Мы не можем разбрасываться воинами.
— Заткнись! Без нее не пройдем через болота. Расследуйте местность.
Я с трудом открыла глаза и веки словно свинцовые закрылись обратно. Почувствовала, как на скулы легли горячие пальцы.
— Посмотри на меня! Шели!
Я хотела подчиниться, но не могла, казалось, что у меня заледенели даже глазные яблоки.
— Аш пощади! — я снова попыталась открыть глаза и мне это почти удалось, — Мне приказали. Я бы никогда не ослушался, но это он мне приказал….
Раздался глухой крик и стук тела о лед. Я распахнула глаза и почувствовала, как рука демона стиснула меня сильнее под рёбрами, укутывая в теплый плащ.
— Какого дьявола, Тиб?
— Пусть не пререкается падаль. Я ясно отдал ему приказ разместить ее с наложницами.
К моим губам прижалось что-то твердое.
— Давай, сделай глоток. Согреешься.
Горло обожгло алкоголем и в висках вспыхнул жар. Чентьем растекся по венам, а вместе с ним и пришла боль в замерзших пальцах рук и ног.
— Посмотри на меня!
Я встретилась взглядом с глазами демона и теперь тепло разлилось по всему телу. От осознания, что я в его седле, и он сжимает меня руками, вся кровь хлынула к сердцу и оно, пропустив несколько ударов, забилось сильнее.
— Холодно?
Я кивнула, стараясь не стучать зубами. Он поднес к моим губам флягу.
— Залпом пять глотков.
Отрицательно качнула головой и тут же почувствовала, как потянул за волосы, запрокидывая мне голову и вливая жидкость в рот. От едкого вкуса перехватило в горле и захватило дух. Отнял бутыль, и я, задыхаясь, закашлялась.
Снова посмотрела ему в глаза. Аш улыбнулся, но улыбка не затронула взгляд.
Сдавил мои пальцы согревая, растирая каждый из них.
— Еще рано умирать. Не сегодня, — сказал и сдернул с моей головы капюшон, — поведешь нас через болота.
Идиотская мгновенная радость тут же сменилась разочарованием. Нет, это не было заботой обо мне. Это была забота о том, чтобы я провела отряд к горам. Как когда-то. Еще одна иллюзия разбилась вдребезги, заставляя на мгновение пожалеть о том, что он нашел меня и я не замерзла, как другие рабы.
— Если сдохнешь — жизнь твоего ублюдка не будет стоить и ломанного гроша. Он жив, пока жива ты. Запомни это и каждый раз, когда решишь замерзнуть, сгореть, потеряться — вспоминай об этом.
Я распахнула глаза…Он снова читает мои мысли? Наверное, я настолько ослабла, что снова стала для него открытой книгой.
Глава 17
У ненависти бывают самые разные оттенки. Аш никогда раньше не задумывался об этом. Он привык ненавидеть врагов и убивать их без сожаления. Отрубая ненависти голову и смотреть, как она растекается черной кровью из обезглавленного тела. Ненависть всегда имела конечную инстанцию, она умирала вместе с теми, кто ее породил. Черная, без запаха и оттенков, словно грязь. Привычная, понятная и банальная, как одна из самых естественных эмоций на войне.
Но только не с Шели. С ней ненависть имела все цвета радуги, и Аш понимал, что не может от неё избавиться, потому что проклятая тварь мутировала в разные эмоции, сплеталась с ними в клубок, который нельзя разрубить, не убив при этом себя самого. Он искал избавления и не находил.
Думал, что если возьмет Шели, то голод по её телу будет утолен и тогда он сможет наконец-то почувствовать облегчение, но стало только хуже.
Трахал эту суку остервенело, жестоко и не мог остановиться, понимая, что не утоляет голод, а наоборот жажда становится еще невыносимей, потому что спустя пять лет он так и не испытал ни с кем десятой доли тех эмоций, которые испытывал с ней. Когда каждый стон раздирал грудную клетку, превращая секс в изощренную нескончаемую пытку наслаждением. Острую и яркую, как ослепительный едкий кайф от наркотика. Где недостаточно утолить боль от ломки одной дозой, где каждая порция приносит еще большую зависимость.
Дьявол ее раздери. Разве у этой сучки не такое тело как у других, разве ее грудь отличается от любой другой женской груди? Но когда касался ладонями, сдавливал торчащие соски, ласкал розовую, влажную плоть от наслаждения сводило скулы, от ее запаха разрывало легкие. Смотрел в голубые глаза, затуманенные страстью, и сходил с ума от горького счастья, больше похожего на вкус пепла от былого пожара. Только этот пепел оказался намного вкуснее, чем самый приторный мёд из других многочисленных тел побывавших под ним за эти годы.
Хотел оставить во дворце и не смог. От мысли, что она будет далеко, болезненно сжалось сердце. То самое, в котором валялся увядший и засохший огненный цветок с оторванными лепестками.
«Да, сука, да, тварь и предательница, но, бл**ь, моя. МОЯ! Хочу, чтоб рядом была».
Так дико желать ей смерти и в тот же момент от одной мысли о том, что ее сердце остановится, его собственное начинало обливаться кровью и замедлять бег.
Они обречены оба. Он на вечное мучение от бессилия что-либо изменить, а она на нескончаемую пытку, в которую он превращал её жизнь секунда за секундой, не испытывая ни малейшего удовольствия от страданий бывшей любовницы.