й тиаре. Кроме того, я помнил предупреждение юноши-бакалейщика о том, что приезжим лучше не приближаться к городским церквам и к храму Ордена Дагона.
Соответственно, я двинулся по Мейн-стрит в северном направлении, к Мартин-стрит, затем повернул в сторону от моря, пересек Федерал-стрит, оставив позади Нью-Черч-Грин, и ступил в ветшающий мирок городской аристократии на Брод, Вашингтон, Лафайет и Адамс-стрит. Хотя эти обсаженные вязами старые улицы были вымощены кое-как и имели неряшливый вид, они еще не совсем утратили былое величие. Здесь каждый дом привлекал мой взор. Многие из них обветшали и стояли заколоченные посреди заброшенных дворов, но один-другой на каждой улице подавали признаки жизни. На Вашингтон-стрит я заметил пять недавно отремонтированных особняков посреди ухоженных лужаек и садов. Самый роскошный из них – с широкими цветниками, которые террасами тянулись до самой Лафайет-стрит, – как я догадался, принадлежал старому фабриканту Маршу, страдающему неведомым недугом.
На улицах не было ни единого живого существа, и я невольно поразился полному отсутствию в Иннсмуте кошек и собак. Еще меня озадачило и встревожило то, что даже в тех особняках, которые сохранились лучше прочих, все окна третьих этажей, а также чердачные окна были плотно закрыты ставнями. Похоже, мгла скрытности и нелюдимости и впрямь лежала на этом безмолвном городе таинственных существ и загадочных смертей, и я не мог избавиться от ощущения, что на меня постоянно и отовсюду тайком таращатся выпученные немигающие глаза.
Услышав три удара надтреснутого колокола откуда-то слева, я невольно вздрогнул, потому что все никак не мог забыть приземистую церковь, с чьей колокольни донеслись эти удары. Идя по Вашингтон-стрит к реке, я оказался в очередном бывшем центре городской торговли и производства и заметил впереди руины фабричных зданий, а еще дальше справа – останки старого вокзала и крытого железнодорожного моста через реку.
Я вышел к безымянному мосту с предупреждающей табличкой «Опасно», рискнул ступить на него и возвратился на южный берег реки, где вновь увидел приметы городской жизни. Безмолвные фигуры двигались шаркающей походкой и бросали в мою сторону загадочные взгляды; но здесь уже было больше людей с нормальными чертами лица, которые разглядывали меня с холодным любопытством. Иннсмут быстро мне надоел, и, свернув на Пейн-стрит, я двинулся к главной городской площади в надежде поймать там хоть какой-то транспорт до Аркхема вместо того, чтобы еще несколько часов дожидаться того зловещего автобуса.
И тут слева я увидел обвалившуюся пожарную каланчу, а потом заметил одетого в жалкие лохмотья старика с красным лицом, заросшим кустистой бородой, и слезящимися глазами. Он сидел на скамейке перед пожарной частью и беседовал с двумя неопрятно одетыми, но нормальными с виду пожарниками. Это, разумеется, был не кто иной, как Зидок Аллен – полоумный пьянчуга, чьи байки о старом Иннсмуте, объятом мглой мрачных тайн, были столь же пугающими, сколь и неправдоподобными.
Должно быть, некий дух противоречия – или какой-то сардонический импульс, возникший по велению неведомых темных сил, – вынудил меня изменить свои планы. Хотя я твердо решил ограничить свои наблюдения местной архитектурой и поспешил на площадь в надежде поймать там попутный транспорт и покинуть этот проклятый город смерти и разрухи, но при виде старика Зидока Аллена в моем мозгу возникли новые мысли, заставившие меня задержаться здесь с неясной пока целью.
Как заверил меня бакалейщик, этот старик только и мог что бессвязно пересказывать фантастические и бредовые легенды, и он же предупредил, что местным жителям очень не нравилось, когда приезжие вступали в разговоры со стариком. Но все же искушение пообщаться с этим древним очевидцем медленного упадка города, который помнил славную пору мореплавания и расцвета фабричного производства, не могли перебороть самые рациональные доводы. В конце концов, все диковинные и безумные мифы частенько являются лишь символами или аллегориями, основанными на реальных событиях. А старый Зидок, должно быть, самолично видел все, что происходило в Иннсмуте в последние девяносто лет… Во мне взыграло любопытство, затмившее и здравый смысл, и чувство осторожности, и, поддавшись самолюбивому азарту, я вообразил, что сумею отделить факты от кучи несусветных небылиц, которые надеялся выудить из него с помощью виски.
Я понимал, что не смогу сразу же заговорить с ним, ибо его собеседникам пожарным это, конечно же, не понравится. Вместо этого я решил заранее приобрести контрабандный виски в лавке, где, по словам бакалейщика, этого добра было всегда вдоволь. Потом я вернусь к пожарной части, словно от нечего делать буду там прохаживаться и как бы случайно заговорю с Зидоком, когда он по своему обычаю пустится в разглагольствования. Юноша предупредил меня, что старик непоседлив и редко когда проводит около пожарной части больше двух часов.
Я без труда, хотя и не задешево, добыл кварту виски в захудалом универмаге рядом с главной площадью на Элиот-стрит. Меня обслуживал чумазый продавец, чьи выпученные глаза отчасти придавали ему черты «иннсмутского экстерьера», но при всем том он был по-своему общителен – верно, привык иметь дело с такими словоохотливыми субъектами, как водители грузовиков, скупщики золота и другие чужаки, заезжавшие в город по делам.
Снова вернувшись на площадь, я убедился, что мне везет: из-за угла «Гильман-хауса», со стороны Пейн-стрит, появилась высокая тощая фигура старика, который, еле передвигая ноги, ковылял мне навстречу. Это был Зидок Аллен собственной персоной. В согласии со своим планом, я привлек его внимание, демонстративно помахав только что купленной бутылкой. Заметив, что он с несчастным видом побрел за мной, я свернул на Уэйт-стрит, направившись в самое безлюдное место города, какое только смог найти. Я сверялся с картой, начерченной юным бакалейщиком, и уверенно шел к совершенно безлюдному пустырю в южной части набережной, где успел ранее побывать. Единственно кого можно было там заприметить, так это редких рыбаков на дальней оконечности волнореза. Пройдя несколько кварталов к югу, можно было скрыться из их поля зрения, присесть возле какого-нибудь заброшенного пирса и спокойно болтать со старым Зидоком сколько заблагорассудится. Но не успел я дойти до Мейн-стрит, как за моей спиной раздался еле слышный жалобный возглас: «Эй, миста!», после чего я позволил старику нагнать меня и сделать несколько жадных глотков из бутылки.
Пока мы пробирались мимо причудливых руин посреди всеобщего запустения, я начал было задавать Зидоку наводящие вопросы, но вскоре сообразил, что развязать его старый язык было не так легко. Наконец я приметил среди останков кирпичных стен пустырь с видом на воду, от которого в море уходил заросший травой земляной пирс, обложенный камнями. Мшистые валуны около воды обещали послужить удобными сидячими местами, а сам пустырь надежно укрывался от посторонних глаз развалинами склада. Найдя наконец идеальную площадку для нашей тайной беседы, я повел туда своего спутника и сразу приметил подходящее местечко среди камней. Все здесь было объято призрачным духом опустошения и смерти, а отвратительный запах рыбы был почти невыносимым, но я твердо решил ни на что не отвлекаться во время беседы.
На разговор со стариком я мог потратить около четырех часов, чтобы успеть на восьмичасовой автобус до Аркхема, и посему я сразу разрешил старому пьянчуге залить в себя щедрую порцию спиртного, пока сам уплетал свой скромный обед всухомятку. Я тщательно отмерял свои подношения, опасаясь переборщить, ибо мне совсем не хотелось, чтобы пьяная болтовня Зидока внезапно сменилась полным беспамятством. Спустя час его настороженность и неразговорчивость начали улетучиваться, но, к моему великому разочарованию, он упрямо уходил от ответов на все мои вопросы об Иннсмуте и его покрытом мглой тайны прошлом. Он бубнил о совсем недавних событиях, выказывая немалую осведомленность о содержании газетных публикаций и склонность к философствованию в высокопарном деревенском стиле.
К концу второго часа я уже боялся, что моей кварты виски не хватит, чтобы извлечь из нашего общения сколь-нибудь значимые результаты, и подумал даже о том, чтобы оставить Зидока одного и сбегать за добавкой. И вдруг, как ни странно, случайный повод вызвал его на откровенность, какой мне не удалось от него добиться всеми моими наводящими вопросами; в очередном раунде пьяного словоблудия вдруг всплыла весьма интересная тема, и я навострил уши, наклонившись к старику поближе. Я сидел спиной к воняющему рыбой морю, а он смотрел прямо на воду, как вдруг что-то заставило его блуждающий взгляд остановиться на далеком силуэте Рифа Дьявола, четко видневшегося над волнами. Это зрелище, похоже, ему не понравилось, ибо он пустился изрыгать тихие проклятья, а под конец перешел на доверительный шепот, сопровождая его многозначительным подмигиванием. Он приник ко мне, ухватил за лацкан сюртука и вполне членораздельно просипел:
– Вона откуда все и пошло: от энтого проклятого рифа, где вся эта мерзость обитает, где начинается глубокая вода. Вот где настоящие врата ада – там крутой обрыв подводный до самого глубокого дна, и его глубину ни одним лотом не измерить. Это все учудил старый кэп Овид – энто он нашел на островах Южных морей то, что сослужило ему недобрую службу… В те времена у всех тут дела шли из рук вон… Торговля хирела, фабрики терпели убытки – даже новые, – и лучшие из наших людей полегли на полях войны восемьсот двенадцатого года или потонули вместе с бригом «Элизи» и шхуной «Рейнджер»… оба корабля принадлежали Гильману. У Овидия Марша было три корабля на ходу: бригантина «Колумб», бриг «Хефти» да барка «Суматра Куин». Сначала только он вел торговлю в Восточной Индии и на Тихом океане, а это уж потом, токмо в двадцать восьмом году, шхуна «Малай Бридж» Эздраса Мартина сошла на воду.
Не было у нас морехода лучше, чем старый кэп Овид… вот уж сатанинское отродье, прости господи!… хе-хе… Я своими ушами слыхал его рассказы о заморских землях… И как он всех в городе клял и называл дураками – за то, что они ходят на христианские богослужения да несут свое бремя смиренно и безгласно…. Говорит, им бы поклоняться другим богам, тем, кто пощедрее, – вроде тех, кого чтят в Индии. Мол, эти боги приносят богатый улов рыбы в обмен на жертвоприношения и воистину слышат вознесенные к ним молитвы…