Если кто к нам со стороны приедет, говорит, пусть видят, что в городе все идет по-прежнему, ничего не изменилось, а мы не должны заводить разговоров с приезжими, если желаем себе добра… Все мы должны были дать клятву Дагону, а опосля кое-кто из нас дал и вторую, и третью клятву. А те, кто себя проявил, получали особенную награду – золотишко и всякие сокровища. Смысла артачиться не было, потому как энтих тварей на дне морском были миллионы! Сами они не хотели устраивать облавы на людей или уничтожать род человеческий, но ежели бы их вынудили к тому, то они могли много бед принести на землю… У нас не было старинных амулетов, чтобы отвадить их, как энто делали туземцы Южных морей, а канаки ни за что бы не раскрыли нам своих тайн.
Энтим тварям и жертвы приносили вдосталь, и дикарские побрякушки бросали в воду, и пускали их на постой в дома, когда им того хотелось, – ну, и они нас не тревожили. И никто не боялся, что приезжие разнесут о нас всякие слухи – ну само собой, ежели не станут совать свой нос куда не надо… И все вступили в конгрегацию праведных – Орден Дагона, – чьи дети никогда не будут умирать, а вернутся к Матери Гидре и Отцу Дагону, от коих все мы берем начало… Йа! Йа! Ктулху фхтагн! Пх’нглуи мглу’наф Ктулху Р’льех вгах-нагл фхтагн…
Старый Зидок явно бредил, и я затаил дыхание. Бедняга! В какие же ужасные бездны галлюцинаций низвергся сей плодовитый творческий ум под воздействием алкоголя, одиночества, окружающего запустения и уродства! Он застонал, и слезы заструились по его морщинистым щекам, теряясь в космах седой бороды.
– Господи, с тех пор, как мне сравнялось пятнадцать, чего я только не видел!.. Конец царствию твоему! Люди исчезали, кончали с собой… а тех, кто рассказывал про Иннсмут в Аркхеме или в Ипсвиче и в других городах, называли безумцами, вот как ты, мил человек, называешь меня сейчас… но Боже ты мой, что я видел…. Меня бы давным-давно убили за мою болтовню… да токмо я дал и первую, и вторую клятву Дагону через самого Овидия – и потому нахожусь под его защитой, покудова их жюри не докажет, что я болтаю осознанно и намеренно. А вот третью клятву я не дам… Я лучше умру, чем сделаю это…
Это случилось как раз в Гражданскую войну, когда дети, рожденные в сорок шестом, выросли… ну, то есть те, что выжили. Я боялся… Никогда больше не подглядывал за тварями после той страшной ночи и ни разу за всю свою жизнь не видел их вблизи. Ну, то есть живьем…. Я пошел на войну, и коли бы мне хватило ума да отваги, я бы сюда не вернулся, а осел бы где-нибудь подальше от этого проклятого места. Но соседи писали мне в письмах, что в Иннсмуте дела не так уж и плохи. А все потому, я так думаю, что в шестьдесят третьем в городе разместился правительственный призывной пункт. А после войны опять все стало плохо. Народец пошел на убыль, фабрики да магазины закрывались, судоходству пришел конец, гавань зачахла, да и железная дорога тоже, – а они… они не переставали приплывать к нам с Рифа Дьявола и плескаться в реке, и все больше чердачных окон в домах забивали досками… и все больше слышалось криков из домов, в которых вроде как никаких жильцов не было…
В соседних городах люди болтают о нас всякие байки – я так думаю, ты сам их слыхал немало, судя по твоим вопросам… И о том, как кто-то тут когда-то видел уродов, и о том неведомом золоте, которое до сих пор откуда-то все появляется и появляется – да не все в слитках… но тут ничего точно сказать нельзя. Никто ничему не верит. Считается, что золотые побрякушки были пиратской добычей; считается, что в жителях Иннсмута то ли чужая кровь течет, то ли неведомая болезнь сидит, то ли еще что. Да еще здешние жители отваживают всех приезжих, а кого не могут отвадить, тем советуют не слишком любопытничать, особливо по ночам. Животные пугались тварей – особливо нервничали лошади и мулы, – но как токмо лошадей заменили на автомобили, в городе вроде стало поспокойнее.
В сорок шестом кэп Овид во второй раз женился, да токмо его жену никто в городе никогда не видал – говорят, он не хотел жениться, да пришлось, когда они его заставили… От нее у него трое детей было; двое пропали еще в детстве, а дочка, говорят, выглядела как все и образование получила в Европах. Овидий в конце концов исхитрился выдать ее замуж за аркхемского парня, который ничего такого не подозревал. Вот теперь никто из соседних городов не хочет знаться с иннсмутцами. Варнава Марш сейчас ведет дела на аффинажном заводе – внук Овидия от первой жены, сын Онисифора, старшего сына кэпа, а его мать была из таких, кого никогда не выпускали из дома.
Сейчас Варнава совсем изменился. Глаза у него больше не закрываются, и сам весь стал какой-то скрюченный. Говорят, он еще носит человеческую одежду, но скоро уплывет в море. А может, он уже и попробовал это сделать, – иногда они ненадолго ныряют на глубину, прежде чем навсегда уплыть на морское дно. На люди он не показывался уж лет десять как. Даже не знаю, каково его бедной жене… она сама родом из Ипсвича, и там местные чуть не линчевали Варнаву, когда он за ней ухлестывал лет пятьдесят назад. Кэп Овид помер в семьдесят восьмом, и все его следующее поколение теперь уж померло – детей от первой жены нет, как и от прочих… Одному богу известно, куда они подевались…
Шум прибоя усилился, и мало-помалу мерный рокот волн повлиял на настроение старика, чья пьяная слезливость сменилась опасливой настороженностью. Он то и дело замолкал и начинал то нервно озираться, то пристально всматриваться в далекий риф, и я, невзирая на всю фантастическую абсурдность его рассказа, тоже ощутил инстинктивный страх. Голос Зидока теперь звучал на повышенных тонах, точно он пытался громкой речью пришпорить свою смелость.
– Эй, вы! А чего ж вы молчите? Как бы вам понравилось жить в городе вроде нашего, где все вокруг загнивает и умирает, и повсюду в домах с заколоченными окнами чудища ползают, и клекочут, и лают, и прыгают по черным погребам и чердакам… А? А как вам понравится слушать каждую ночь вой из церквей и из храма Ордена Дагона? И знать, что энто за вой? А как вам понравятся вопли с энтого рифа в каждую Майскую ночь да на Хеллоуин? А? Думаете, старик из ума выжил? Ке-хе-хе… Да, сэр, я вам вот расскажу еще не самое ужасное!
Зидок уже буквально сорвался на крик, и безумная исступленность его голоса уже не просто тревожила, но поистине пугала меня.
– Будьте прокляты! И неча таращить на меня глаза – говорю же, Овидий Марш в аду, и быть ему там вовеки! Хе-хе… В аду, говорю! Ему меня не достать! Я ничего не сделал и никому еще ничего не рассказал…
А, это вы, мил человек? Ну, ежели я еще никому ничего не рассказал, то уж сейчас вот расскажу! Вы токмо сидите тихо и слушайте меня, юноша, – такого я еще никогда никому не рассказывал. Я перестал за ними подглядывать в подзорную трубу после той ночи – но и без того много чего вызнал…
Хотите узнать, что такое настоящий ужас, а? Ну, так вот он… Это не то, что уже сделали те люди-рыбы, а то, что они собираются сделать! Они приносят с собой в город вещи из своей морской пучины… несколько лет приносили, да в последнее время чего-то уже не так ретиво… Дома к северу от реки, что стоят промежду Уотер- и Мейн-стрит, битком набиты – в них полным-полно и дьяволов морских, и их добра… И когда они будут готовы… говорю же, когда будут готовы… Вы когда-нибудь слыхали о шогготе?
Эй! Вы меня слушаете или нет? Говорю вам: я знаю, что они принесли с собой! Я видел однажды ночью, когда… эх-ха-ха… иаааах!
Старик завопил так неожиданно и с таким исступлением, что я чуть не лишился чувств от страха. Его глаза, устремленные мимо меня к зловонному морю, чуть не вылезали из орбит, лицо обратилось в маску ужаса, подходящую для греческой трагедии. Его костлявые пальцы больно сжали мое плечо, но он замер без движения, когда я обратил взгляд к морю в попытке увидеть то, что привлекло его внимание.
Однако я ничего не увидел – только мерно набегающие на берег волны прибоя да какую-то рябь на воде, явно от подводных течений в гавани, а не от выступающих в море волнорезов. Но теперь Зидок затряс меня, и, повернувшись к нему, я увидел, как его лицо, казавшееся ранее окаменевшим и перекошенным от страха, ожило: веки быстро заморгали, губы беззвучно зашевелились. И вот к нему вернулся дар речи – точнее, дрожащего шепота.
– Уезжайте отсюда! Уезжайте! Они нас видели – бегите отсюда во всю мочь! Ничего не ждите – теперь они знают – бегите! Быстрее! Прочь из города…
Мощная волна ударила в дряхлую каменную стену бывшего пирса, после чего еле слышный шепот полоумного старика сменился леденящим кровь нечеловеческим воплем:
– Эээээх йаааааааа… идиооооооот!
Прежде чем я успел прийти в себя, костлявые пальцы отпустили мое плечо: старик вскочил на ноги и, обойдя полуразвалившуюся складскую стену, заковылял к северу, чтобы затеряться в лабиринте улиц.
Я снова взглянул на море, но там ничего не было. А когда я добрался до Уотер-стрит и внимательно оглядел ее от одного конца до другого, Зидока Аллена уже и след простыл.
Едва ли я смогу описать состояние, в которое меня ввергла эта душераздирающая сцена – столь же безумная и печальная, сколь нелепая и ужасающая. И хотя бакалейщик предупреждал меня о возможности такого поворота событий, тем не менее итог беседы со стариком вызвал во мне уныние и беспокойство. Какой бы наивной ни казалась история, поведанная стариком Зидоком с безумной искренностью и неподдельным ужасом, она лишь усилила мою тревогу и неприязнь к объятому мглой тайны городу и его невзгодам.
Позднее я бы мог трезво проанализировать рассказ старика, отсеять все лишнее и вычленить зерно исторической аллегории; но сейчас я хотел одного: поскорее забыть о нем. Уже было довольно поздно: мои часы показывали 19:15, а аркхемский автобус отправлялся от Таун-сквер ровно в восемь, – поэтому я постарался привести свои растрепанные мысли в порядок и быстро зашагал по пустынным улицам мимо домов с покосившимися стенами и зияющими провалами в крышах к гостинице, где оставил свой саквояж и где намеревался дождаться автобуса.