Я отчасти начал сомневаться в реальности увиденного ночью, но интуитивно чувствовал, что все случившееся имело некую ужасную подоплеку. Надо было как можно скорее убраться подальше от объятого зловещей мглой Иннсмута, поэтому я собрался с силами и поднялся. Несмотря на слабость, голод, ужас и отчаяние, через некоторое время мне стало ясно, что я все же способен передвигать ногами, и я медленно двинулся по шоссе в сторону Раули. Еще до захода солонца я добрел до городка, утолил голод и купил себе приличную одежду. Я сел на ночной поезд до Аркхема, и на следующий день имел долгую откровенную беседу с тамошними правительственными чиновниками – позднее те же показания мне пришлось повторить и в Бостоне. Публика уже знает главный итог этих бесед, и я хотел бы надеяться, ради своего же блага, что больше мне добавить нечего. Возможно, я стал жертвой внезапного приступа безумия, но при всем том, безусловно, оказался во власти величайшего ужаса – или величайшего чуда.
Как вы можете догадаться, я отказался от почти всех ранее запланированных целей своего путешествия: изучения местных достопримечательностей, памятников архитектуры и древностей. И я не осмелился взглянуть на диковинное украшение, которое, как говорили, хранилось в музее Мискатоникского университета. Впрочем, в Аркхеме я провел время с пользой, собрав массу сведений о своей семье, о чем давно мечтал. Правда, данные оказались отрывочными и не всегда точными, но с ними можно было разобраться позже, когда у меня нашлось бы время для их сверки и систематизации. Куратор тамошнего исторического общества – мистер Б. Лафэм Пибоди – весьма любезно оказал мне всяческую помощь и выказал необычайный интерес, услышав, что я потомок Элизы Орн из Аркхема, родившейся в 1867 году и в семнадцать лет вышедшей замуж за уроженца Огайо Джеймса Уильямсона.
Похоже, что мой дядя по материнской линии приезжал в эти края много лет назад с той же целью, что и я, ибо, как оказалось, семья моей бабки была, можно сказать, местной достопримечательностью. Брак ее отца, Бенджамина Орна, в который он вступил сразу после Гражданской войны, по словам мистера Пибоди, породил в городе массу пересудов, так как происхождение его избранницы было странным и загадочным. Считали, что эта девушка была сиротой из нью-гемпширского клана Маршей и приходилась кузиной Маршам из округа Эссекс; образование она получила во Франции и мало что знала о своих родителях. Ее опекун оставил для нее в бостонском банке фонд, из которого она и ее французская гувернантка получали содержание; но имени этого опекуна в Аркхеме никто не знал, а со временем он и вовсе исчез из поля зрения, после чего опекунство по решению суда перешло гувернантке. Француженка – разумеется, давно почившая – была молчалива и нелюдима, и кое-кто поговаривал, что, будь она более словоохотливой, ей было бы что рассказать…
Самое же загадочное заключалось в том, что никто не мог точно сказать, с кем именно состояли в родстве официально зарегистрированные родители прабабки – Энох и Лидия Марш; во всяком случае, среди известных семей Нью-Гемпшира таковых никто не знал. Впрочем, многие предполагали, что она была биологической дочерью какого-то знатного Марша, – ибо у нее были характерный для Маршей разрез глаз, встречающийся у больных базедовым недугом. Главные же загадки начались после ее ранней смерти родами, то есть при появлении на свет моей бабки – ее единственного ребенка. Так как у меня уже сложилось стойкое предубеждение против клана Маршей, я безо всякой радости отнесся к известию, что они составляют ветвь моего генеалогического древа; не обрадовало и замечание мистера Пибоди, что и у меня разрез глаз, оказывается, такой же, как у Маршей. Тем не менее я был благодарен ему за ценные сведения и составил подробные заметки и перечни книг, где можно было найти задокументированную историю семьи Орн.
Из Бостона я направился прямо к себе домой в Толедо, где целый месяц восстанавливал пошатнувшееся после моих похождений физическое и душевное здоровье. В сентябре я вернулся в Оберлинский колледж, где мне предстояло проучиться последний год, и вплоть до следующего июня целиком посвятил себя учебе и прочим полезным делам, вспоминая о прошлых ужасах лишь изредка, когда ко мне приезжали официальные лица провести очередную беседу в связи с моими запросами, которые, как оказалось, послужили поводом для проведения широкомасштабного расследования. Где-то в середине июля – спустя год после моих иннсмутских приключений – я провел неделю в доме у родственников моей покойной матери в Кливленде, где сверял недавно полученные генеалогические сведения с хранившимися в доме рукописными заметками, преданиями и реликвиями, чтобы на их основе составить полное генеалогическое древо нашего рода.
Сказать по правде, эта работа меня не больно вдохновляла из-за царившей в доме Уильямсонов гнетущей атмосферы. В этом доме было всегда нечто пугающее и зловещее, и, как мне помнилось, в детстве мать не поощряла мои визиты к ее родителям, хотя всегда радушно принимала отца, когда тот приезжал погостить к нам в Толедо. Моя аркхемская бабушка представлялась мне, ребенку, странной и даже страшной, и думаю, я не слишком горевал, когда она вдруг исчезла (мне тогда было восемь лет). Как говорили, она ушла из дома от горя после самоубийства моего дяди Дугласа, ее старшего сына. Он застрелился, вернувшись из поездки в Новую Англию, – видимо, того самого путешествия, благодаря которому его до сих пор вспоминали в Аркхемском историческом обществе.
Этот дядя внешне очень был похож на нее, и мне он никогда не нравился. Что-то в выражении их глаз, чуть навыкате, немигающих, внушало мне необъяснимую тревогу. А вот моя мать и дядя Уолтер выглядели совсем иначе. Они были похожи на своего отца, хотя мой маленький кузен Лоуренс, сын Уолтера, был почти точной копией нашей бабушки – еще до того, как беднягу по состоянию здоровья навечно упрятали в лечебницу Кантона. Я не видел его четыре года, но дядя как-то обмолвился, что его состояние, физическое и душевное, безнадежно. Видимо, сильные переживания по этому поводу свели его мать в могилу два года назад.
Мой дед и дядя Уолтер теперь оставались единственными представителями кливлендской ветви нашей семьи, и воспоминания о прежней жизни, похоже, тяготили их. Мне по-прежнему было крайне неуютно в их доме, и я постарался как можно скорее завершить изучение семейного архива. Дед подготовил для меня объемистое собрание различных документов и семейных дневников Уильямсонов; что же до материалов об Орнах, то тут мне очень помог дядя Уолтер, который передал в мое распоряжение все свои папки, включая заметки, письма, газетные вырезки, семейные реликвии, фотографии и живописные миниатюры.
Изучая письма и фотографии членов семейства Орн, я вдруг испытал ужас перед своими предками. Как я уже сказал, бабушка и дядя Дуглас всегда вызывали во мне некую тревогу. А теперь, спустя годы после их смерти, когда я разглядывал их лица на фотографиях, меня охватывало неодолимое чувство гадливости. Поначалу я не мог понять, в чем причина, но постепенно в моем подсознании невольно возникло навязчивое сравнение, несмотря на отчаянный отказ разума допустить даже малейшее подозрение на сей счет. Мне вдруг стало ясно, что характерное выражение их лиц, которого я раньше не замечал, напоминало нечто такое, что приводило меня в панический ужас.
Но худшее оказалось впереди, когда дядя показал мне фамильные украшения Орнов, хранившиеся в банковском сейфе. Некоторые из этих украшений представляли собой изящные ювелирные изделия тонкой работы, но была там еще и коробка с диковинными старинными изделиями, оставшимися от моей таинственной прапрабабки; их дядя долго не хотел мне показывать. Они были украшены, по его словам, орнаментами весьма причудливого и даже отталкивающего вида; насколько ему было известно, их никто никогда не надевал, хотя моя бабушка обожала их разглядывать. В семье ходили мрачные легенды, будто бы они приносят несчастье, а французская гувернантка моей прабабки уверяла, что их не следует носить в Новой Англии, а вот в Европе, мол, это было бы совершенно безопасно.
Когда дядя начал медленно и неохотно разворачивать обертку, он предупредил, чтобы я не пугался причудливых, а то и жутких орнаментов, покрывавших эти изделия. Художники и археологи, которым доводилось их видеть, восторгались неподражаемым совершенством линий и тончайшим мастерством неведомых умельцев, хотя затруднялись назвать материал, из которого украшения были сделаны, и определить, в какой художественной традиции они изготовлены. В коробке, по его словам, хранились два браслета, тиара и нечто вроде нагрудного украшения – последнее было покрыто горельефными изображениями неких фигур довольного мерзкого вида.
Пока он описывал эти украшения, я старался сдерживать эмоции, но, должно быть, лицо все же выдало обуявший меня страх. Дядя бросил на меня озабоченный взгляд и даже перестал разворачивать украшения. Я жестом попросил его продолжать, что он и сделал с видимой неохотой. Он, наверное, предполагал мою бурную реакцию, когда продемонстрировал мне первое изделие – тиару, но вряд ли ожидал того, что произошло. Я и сам этого не ожидал, ибо считал себя достаточно подготовленным… Я просто упал в обморок, как это случилось годом раньше на поросшей дикой малиной железнодорожной насыпи близ Иннсмута.
С того самого дня моя жизнь превратилась в сплошной кошмар мрачных раздумий и подозрений, ибо я не мог понять, сколько тут страшной правды, а сколько пугающего безумия. Моя прабабка была из Маршей, и ее муж родился в Аркхеме. Но, как сообщил мне старый Зидок, дочь Овидия Марша от матери-чудовища хитростью вышла замуж за мужчину из Аркхема… И что там еще этот старый забулдыга болтал про сходство моих глаз с глазами капитана Овидия? Да и в Аркхеме куратор исторического общества тоже подметил, что глаза у меня совсем как у Маршей.
Неужели я являюсь прямым потомком Овидия Марша? Вполне возможно, что все это чистой воды безумие. Эти фамильные бело-золотистые изделия с орнаментами вполне могли быть куплены у какого-то иннсмут