Следующие недели доктор Армитидж посвятил сбору информации. Встретился он и с доктором Хоутоном, пролившим свет на последние слова умиравшего Уэйтли. После нескольких встреч с маститыми фольклористами в Бостоне и многократного прочтения тех мест «Некрономикона», что интересовали Вильбура более всего, ученый стал куда яснее видеть природу и намерения существ, подспудно угрожавших покою людского мира.
А уже к окончанию лета Армитидж окончательно утвердился в мысли, что невидимые кошмары в верховьях Мискатоника и чудовище, известное округе как Вильбур Уэйтли, нельзя оставлять на произвол – если, конечно, доктор хочет спокойно спать по ночам.
Ужасные события пришли в Данвич в период между Ламмасом и равноденствием в 1928 году, и доктор Армитидж был среди тех, кто стал свидетелем их чудовищной прелюдии. Тем временем он прознал о нелепой поездке Уэйтли в Кембридж и о его отчаянных попытках позаимствовать или скопировать «Некрономикон» в библиотеке Уайденера. Эти усилия были напрасны, поскольку Армитидж разослал всем библиотекарям, ответственным за страшный том, самые строгие предупреждения. Вильбур ужасно нервничал в Кембридже; беспокоился о книге, но почти в той же степени сильно стремился снова попасть домой, как будто боялся последствий долгого отсутствия.
В начале августа случилось то, чего Армитидж, в общем-то, уже ожидал. В ранние часы третьего числа доктора вдруг разбудил дикий яростный лай злого сторожевого пса, охранявшего университетский городок. Глухой, наводящий страх остервенелый лай не стихал, сменяясь рычанием и воем, делаясь громче и громче и иногда сходя на грозное нутряное клокотание. Последовавший вой, исторгнутый совершенно другой гортанью, враз разбудил половину спавших жителей Аркхема и еще долго преследовал их потом во снах. Звук подобный не мог исходить от существа, рожденного на Земле.
Армитидж поспешно накинул одежду и бросился через улицу к зданиям университета. Он увидел, что другие его уже опередили. Пронзительно выла библиотечная сигнализация, открытое окно зияло в лучах лунного света. Что бы ни вторглось в библиотеку, оно уже было внутри, ибо совершенно ясно, что лай и крики, перешедшие в рычание и стоны, неслись оттуда. Некий инстинкт предупредил Армитиджа, что происходящее там наверняка ужасно и не подходит для неподготовленных глаз. Прежде чем отпереть дверь вестибюля, доктор приказал столпившимся сдать назад. Среди прочих он приметил профессора Уоррена Райса и доктора Фрэнсиса Моргана, которым до этого поведал некоторые из своих догадок и опасений. Именно их Армитидж жестом пригласил с собой.
К тому времени раздававшиеся в библиотеке звуки практически сошли на нет, но вот Армитидж вдруг вздрогнул, уловив, что громкий хор козодоев среди кустов заиграл чертовски ритмично, будто бы в унисон с последними вздохами умирающего.
Здание полнилось ужасным зловонием, которое было знакомо доктору Армитиджу слишком хорошо. Трое смельчаков бросились через зал к небольшой читальной, где находились книги по генеалогии, откуда и раздавался негромкий жалобный вой. Секунду никто не решался зажечь свет, но Армитидж набрался храбрости и сделал это. Один из мужчин издал испуганный возглас, увидев то, что лежало перед ним, распростертое среди сдвинутых столов и перевернутых стульев.
Скрюченное, завалившееся набок нечто в зловонной луже зелено-желтой сукровицы и дегтеобразной клейкой жидкости насчитывало почти три метра в длину. Пес сорвал с существа всю одежду и часть кожи. В существе еще теплилась жизнь, так как оно молчаливо и судорожно дергалось, а грудь вздымалась в чудовищный унисон с безумным пением собравшихся снаружи козодоев. По комнате были разбросаны кусочки кожи от башмаков и клочья одежды, а на подоконнике лежал пустой холщовый мешок. Рядом со столом валялся револьвер, а возле него – покореженная, но не заряженная обойма; впрочем, всё внимание мужчин было приковано к лежавшему на полу существу.
Было бы банально и не совсем точно сказать, что ни одно человеческое перо не смогло бы описать существо, однако можно было полноправно заявить, что его не смог бы живо вообразить тот, чьи представления о форме и облике слишком тесно связаны с обычными формами жизни этой планеты и тремя известными измерениями. Без сомнения, оно отчасти являлось человеком – как минимум его руки и голова очень походили на человеческие. Лицо с козлиными чертами и практически отсутствующим подбородком несло на себе печать рода Уэйтли. Но тулово и нижняя часть тела с тератологической точки зрения являли собой нечто поистине впечатляющее – настолько, что лишь многочисленные одежды позволили бы такому образцу спокойно ходить по земле, не вызывая у окружающих испуг и враждебность.
Выше пояса существо это было полуантропоморфно, хотя грудь его, на которую всё еще опирался своими огромными лапами пес, была покрыта жесткой сетчатой кожей, как у ящера или аллигатора. Кожа на спине была пестрой, желто-черной, чем-то смутно походя на чешуйчатый покров иных змей. Но самое страшное располагалось у твари ниже пояса – там остатки сходства с человеком растворялись в чистом биогротеске: из кожи плотно рос грубый черный мех, из зарослей меха внизу живота вяло свисал десяток продолговатых серо-зеленых придатков, расположенных в странном порядке, в такой симметрии, что порождениям земного мира явно незнакома. На каждом из бедер располагались подобия глаз-рудиментов, утопленных в розоватые реснитчатые орбиты. Вместо хвоста выдавался щуп или хоботок, сегментированный пурпурными кольцеобразными стяжками, с недоразвитым ротовым отверстием на конце. Если бы не мех, конечности напоминали бы в общих чертах задние лапы гигантских ящеров, населявших Землю в доисторическую эпоху; оканчивались они мощными ребристыми утолщениями, в равной степени не похожими ни на когти, ни на копыта. Когда существо дышало, его хвост и щупальца ритмично меняли цвет, как будто в них циркулировало некое вещество зеленоватого оттенка. В хвосте же кровеподобный субстрат имел желтоватый оттенок, чередовавшийся в промежутках между багровыми кольцами с отвратительным серо-белым цветом. Настоящей крови не было и в помине: только зловонная болотистая сукровица струйками растекалась по полу, странным образом обесцвечивая краску на паркете и образуя липкую лужу.
Присутствие трех людей заставило умирающее существо приподняться, оно начало что-то бормотать, не поворачивая и не поднимая головы. Доктор Армитидж не записывал звуки, издаваемые тварью, но с уверенностью утверждал позднее, что на английском языке не было произнесено ни слова. Поначалу звуки ничем не напоминали ни один земной язык, но в конце послышались бессвязные фрагменты, очевидно взятые из «Некрономикона» – того темного писания, поиски которого и привели существо к смерти. Фрагменты эти, как их запомнил Армитидж, звучали примерно следующим образом: «Н’гаи, н’гаа, багг шогг, их-агг, Йог-Сотот, Йог-Сотот…» Звуки уходили куда-то вдаль, и козодои пронзительно кричали в ритмичном крещендо дьявольского предвкушения.
Затем хрипы прекратились, и пес, подняв голову, протяжно и скорбно завыл. Желтое козловидное лицо распростертого на полу существа изменило свое выражение, а огромные черные глаза закатились. Пронзительные крики козодоев за окном неожиданно смолкли, и панический гомон с хлопаньем крыльев на время заглушили ропот собирающейся толпы. Огромные облака пернатых часовых заслонили луну и исчезли из виду, поспешно пытаясь догнать то, что по праву считали своей добычей.
Вдруг пес резко вскочил, испуганно тявкнул и нервно выпрыгнул из окна. В толпе закричали, и доктор Армитидж велел стоявшим снаружи никого не впускать до прибытия полиции и медицинского эксперта. Доктор был рад тому, что окна высоко – снаружи заглянуть в них не получилось бы при всем желании, – но на всякий случай тщательно задернул темные занавески. К этому времени прибыло двое полицейских, и встретивший их в вестибюле доктор Морган упрашивал не заходить в пропитанную смрадом читальную залу, пока не приедет коронер и не осмотрит лежащее там тело.
В это время на полу творились ужасные перемены. Ни к чему подробно описывать, каким образом и сколь быстро опадало чудовищное нечто, разлагаясь на глазах у доктора Армитиджа и профессора Райса. Но стоит заметить, что в бывшем «Вильбуре Уэйтли» было крайне мало от человека, если не считать лица и рук. Когда медицинский эксперт прибыл, его глазам предстала лишь липкая беловатая масса, а скверный запах почти совсем рассеялся.
По всей видимости, у Вильбура не было ни черепа, ни костного скелета – по крайней мере в том виде, в каком мы привыкли их понимать. Во многом он, скорее всего, походил на своего неизвестного отца.
Но даже это – лишь пролог к самому данвичскому ужасу. Озадаченные официальные лица соблюли все формальности, от прессы и общественности должным образом скрыли экстравагантные детали, а в Данвич и Эйлсбери послали людей, чтобы осмотреть собственность и уведомить возможных наследников покойного Вильбура Уэйтли. Там посланные узнали, что местные жители в последнее время потеряли покой – как из-за все усиливающегося под округлыми горами рокота, так и из-за странного запаха и похожих на плеск и лакание звуков, которые все чаще слышались из той пустой скорлупы, которую ныне представлял собой заколоченный досками дом Уэйтли. У Эрла Сойера, ухаживавшего в отсутствие Вильбура за лошадьми и скотиной, всерьез расшалились нервы. Официальные лица изобретали предлоги, чтобы не входить в отвратно пахнувший заколоченный дом, и охотно ограничили осмотр одним-единственным визитом в жилые помещения покойного – недавно отремонтированные сараи. Говорят, тяжбы о наследстве до сих пор длятся меж многочисленными Уэйтли, нормальными и деградировавшими, живущими в долине вдоль верхнего течения реки Мискатоник.
В старинном бюро, служившем владельцу письменным столом, нашли абсурдной длины текст, вписанный странными буквами в огромную книгу. Нашедшие рукопись люди пришли к выводу, что в их руках – нечто вроде дневника. В пользу этой версии говорило расположение текста, а также отличие в цвете чернил разных записей и характер почерка. Находка сбила всех с толку, и после недели споров порешили отправить ее вместе с принадлежавшей покойнику коллекцией странных книг в Мискатоникский университет для изучения и, по возможности, перевода. Но даже лучшие лингвисты скоро осознали: рукопись вряд ли удастся расшифровать. К слову, следов старинного золота, которым Вильбур и старик Уэйтли расплачивались по счетам, так и не нашли.