слова – правда, не вполне отчетливые. Звуки эти были громки, столь же громки, как подземный рокот и гром, но их источника не было видно; и поскольку воображение подсказывало, что находился он в мире невидимых существ, толпа у подножия холма напряженно застыла, словно ожидая удара.
– Игна’айих… игна’айих… зфл, зх… нга’а… Йог-Сотот!.. – звучал из пространства ужасающий хрип. – Йа ббатханк… хихьех’н, грд, клд…
На этом месте речь изменила существу, словно оно переживало тяжелое психическое давление. Генри Уиллер вцепился в трубу, однако видел лишь три нелепые человеческие фигурки, торопливо махавшие руками, продолжая свое заклинание и уже почти доведя его до конца. Из каких смоляных колодцев Ахеронова страха, из какой незапечатанной каверны внеземной жизни – или жизни, все-таки порожденной непонятной, долго ждавшей своего часа наследственностью – доносились эти безумные хрипы и выкрики? Вот они набрали новую силу, и теперь казались еще страшнее, четче и неистовее:
– Э-я-я-я-яздееесь, е’яаяаяаяааааз-з-здееес… нг’аааааа… нг’ааа… де тыы… де тыы… помоги! ПОМОГИ!.. от-от-от-ОТЕЦ! ОТЕЦ! ЙОГ-СОТОТ!..
Но большего не прозвучало. Группа стоявших у дороги мертвенно-бледных селян была ошеломлена тем, что из безумной пустоты, образовавшейся рядом с чудовищным алтарем, доносились, подобно мощному грому, несомненно, английские слова.
Звуки резко оборвались, и грянуло нечто вроде страшного взрыва, сотрясшего холмы. Никто из слышавших этот оглушительный раскат не смог определить его источник – с неба ли он исходил или из земных недр? Из лилового зенита прямо в каменный алтарь ударила одинокая молния, и по всей местности пронеслась с холма огромная волна безликой силы и невыразимого зловония. Деревья, кустарники и трава были яростно смяты, а панически напуганную толпу у подножия, почти потерявшую сознание от тлетворного запаха, чуть не снесло с ног. Вовсю заливались лаем псы вдалеке, зеленые трава и листва стали невиданного, нездорового желто-серого цвета, на поле и лес с неба градом посыпались тушки мертвых козодоев.
Вонь вскоре выветрилась, однако овощи в тех местах и сейчас растут плохо. Есть по сей день что-то странное и нечестивое на холме и подле него. Кертис Уэйтли вновь пришел в себя лишь тогда, когда ученые из Аркхема неспешно спустились с горы в лучах снова яркого и чистого солнечного света. Они были серьезны и молчаливы, все еще находясь под властью увиденного. В ответ на град вопросов аркхемцы только головами покачали и подтвердили всего один наиважнейший факт:
– Оно исчезло навсегда, – сказал Армитидж, – расщепилось на элементы, из которых когда-то было создано. Оно уже не вернется к жизни – в нашей обыденной реальности ему попросту не бывать. Лишь малейшая его частица в общепринятом смысле была материей. Оно было похоже на своего отца, и бо́льшая его часть вернулась к родителю в некую иносферу, в измерение за пределами нашей материальной Вселенной. Только самые проклятые из обрядов человеческого богохульства могли вызвать существо на мгновение из чуждых бездн на эти земные холмы.
На секунду все смолкли. Ошеломленный Кертис Уэйтли стал приходить в себя – но тут же со стоном схватился за голову: похоже, снова вспомнил зрелище, из-за которого потерял сознание.
– О Боже ты мой, эти пол-лица, эти пол-лица наверху… Эта рожа с красными глазами, бледная и бледноволосая, альбиносская, и подбородка, почитай, нет, как у этих Уэйтли… тварь этакая, будто спрут, или паук, или гад какой ползучий, но спереди у ней – половина лица человечьего, в точности как у колдуна Уэйтли, разве что огроменная, во много метров…
Он умолк, обессиленный; вся группа селян смотрела на него в недоумении. Лишь старый Завулон Уэйтли, отрывками помнивший события старины, но до сих пор скромно молчавший, пробормотал:
– Лет пятнадцать назад слыхал я, как старший Уэйтли смолвил: «Придет время, и тисы на Дозорном Холме услышат, как чадо Лавинии огласит имя отца своего с самой вершины!»
Но его бормоток заглушил зычный Джоуи Осборн, вновь обратившийся к аркхемцам с вопросом:
– Так что же это было? Младший Уэйтли выкликал эту тварь из эфира, да? Надо же ей откуда-то было взяться!
Армитидж ответил, тщательно подбирая слова:
– Это было… В первую очередь это была, скажем так, сила, которой не место в той части пространства, где находимся мы; сила, действующая, растущая и принимающая форму согласно законам, отличным от тех, что управляют нашей природой. Мы не имеем права вызывать подобное извне, и лишь самые злые люди и самые зловещие культы пытаются такое провернуть. В самом Вильбуре Уэйтли было нечто подобное… и этого «нечто» вполне хватило для того, чтобы превратить в дьявола, монстра – и сделать из его смерти ужасное зрелище. Я собираюсь сжечь проклятый дневник, и если у вас есть хоть капля благоразумия, то вы, люди, должны взорвать тот алтарь и снести все каменные кольца – и на других холмах тоже. Подобные вещи привлекают в наш мир существ, которыми так гордились Уэйтли… тех самых существ, что в любой момент могут сломить волю людского рода и увлечь Землю в неизвестные космические дали для неизвестных целей. А насчет того, кого мы только что отправили обратно… Уэйтли вскормили это существо для исполнения ужасной роли в грядущих событиях. Оно быстро росло по той же причине, по которой так быстро стал большим и развитым Вильбур, – даже быстрее Вильбура, ведь чуждой материи, инаковости в нем было значительно больше. Не спрашивайте, как Вильбур вызвал тварь из эфира. Он не вызывал – это был его брат-близнец, просто сильнее походивший на отца.
Перевод Григория Шокина
Рассказ (по объему скорее небольшая повесть; иногда определяется исследователями творчества как short novel, «малый роман») был написан в 1928 году и впервые опубликован в апрельском выпуске журнала “Weird Tales”. Описываемый в самом начале пустынный ландшафт основан на вполне реальной местности – пригороде Уилбрахама, что в штате Массачусетс, и окрестностях округа Хэмпдон. Лавкрафт бывал в тех местах в начале лета 1928 года, непосредственно перед написанием «Ужаса Данвича».
Сквозняк
Вы просите меня объяснить, почему я боюсь сквозняков, почему дрожу больше других, входя в выстуженную комнату, и чувствую тошноту и отвращение, когда вечерний холод проползает сквозь марево мягкого осеннего дня. Некоторые говорят, что я реагирую на холод так же, как другие – на неприятный запах, и я готов подписаться под каждым их словом. Что я сделаю сейчас, так это поведаю о самых мерзких обстоятельствах, с которыми когда-либо сталкивался, и дам вам судить, годятся ли они на объяснение моей причуды – или нет.
Ошибочно полагать, что ужас неразрывно связан с мраком, тишиной и одиночеством. Я был застигнут им в ярком свете полудня, когда за окном шумел город, а я сидел в своей захудалой съемной комнате, по соседству с еще двумя мужчинами и хозяйкой. Весной 1923 года я устроился на скучную и невыгодную журнальную работу в Нью-Йорке; даже весьма умеренная арендная плата оказалась мне не по карману, и я начал переходить из одного дешевого пансиона в другой в поисках уголка, совмещающего сносную санитарию, низкую цену и наличие мебели. Варианты отбраковывались один за другим, но какое-то время спустя я нашел этот дом на Западной Четырнадцатой улице – он хотя бы вызывал меньшее отвращение в сравнении с другими.
Это был четырехэтажный особняк из коричневого камня, построенный, по-видимому, в конце сороковых годов, отделанный деревом и мрамором, чье увядшее великолепие вкупе с остатками роскоши свидетельствовало о достаточно знатном прошлом. Комнаты в нем оказались просторные, с высокими потолками – загляденье, не будь этих ужасных обоев, насквозь пропахших грибком и дурной стряпней, и до безобразия безвкусной лепнины. С другой стороны, полы отличались сравнительной чистотой, постельное белье перестилали по графику, а горячая вода была не такой уж холодной и не особенно часто пропадала из крана. В общем, я счел это жилье вполне подходящим местом для ожидания лучших времен.
Домовладелица, не особо следившая за собой и потому едва ли не бороду отрастившая испанка по имени Эрреро, не досаждала мне сплетнями или упреками насчет того, что я у себя слишком поздно выключаю свет, – и я в спокойствии жил в маленькой комнате на третьем этаже, с дверью в холл. Соседи оказались людьми предельно необщительными и тихими – о подобном я прежде мог лишь мечтать; почти все они были испанцами – более-менее воспитанными, с приемлемыми манерами. Единственное, что вызывало раздражение, – шум транспорта на проезжей части под окном.
Я жил в доме Эрреро уже третью неделю, когда произошел первый чудной инцидент. Однажды вечером, около восьми, я услышал шлепанье по полу, доносившееся от соседей сверху, и внезапно осознал, что уже некоторое время ощущаю резкий запах аммиака. Подняв глаза, я увидел, что с потолка в одном из углов капает: сырое пятно расплылось на штукатурке, изрядно покоробив ее. Решив, что чем быстрее сообщу о проблеме, тем скорее ее исправят, я пошел в подвал, чтобы известить хозяйку. Та заверила меня, что с неудобством вот-вот разберутся.
– До-октар Муньез! – кричала она, спешно поднимаясь впереди меня по лестнице. – Всегда разл’ьивает свои пузырьки – ищет, ищет все время что-то, да только нич’ьего ему не помогает. Такая дикая у него хворь – каждый д’ьень принимает пахучие ванны, и никак не поправится до конца. Все хлопоч’ьет с пузырьками, бутылками, механ’ьизмами, но пациентов давно не прин’ьимает. Когда-то был важный человек, мой папа в Барселоне слышал о нем, недавно вот вправил руку сант’ьехнику – раз, и готово. Но на улицу больше не выход’ьит – только на крышу, и мой чико Эстебан приносит ему еду, питье, лекарства и всякие пузырьки. Трат’ьить нашатырь, чтобы всегда держать себя в холоде – так странно!
Миссис Эрреро взошла по лестнице на четвертый этаж, а я вернулся в свою комнату. Нашатырный спирт перестал капать, и когда я затер пролитое и открыл окно для проветривания, то услыхал тяжелые шаги хозяйки над собой. От доктора Муньеза я никогда ничего не слышал, за исключением механических звуков, будто идущих от бензомотора или устройства на его основе. Ступал он, надо думать, еле-еле – или весил очень мало.