На мгновение я задумался, в чем может заключаться странное недомогание этого человека. Не является ли его упорный отказ от посторонней помощи какой-то причудой? Вообще, как только человек с недюжинным умом приходит в этот мир, причуды волочатся за ним сворой назойливых поклонниц.
Я, возможно, никогда бы не узнал доктора Муньеза поближе, если бы не сердечный приступ, случившийся со мной однажды утром, когда я сидел за бумагами в своей комнате. Врачи уже предупреждали меня о крайней опасности подобных состояний, и я знал, что нельзя терять ни минуты. Вспомнив слова хозяйки о помощи, оказанной сантехнику, я не без труда поднялся наверх и слабо постучал в дверь квартиры, располагавшейся прямо надо мной. На стук отозвался странно звучавший голос, говоривший на практически безупречном английском; меня спросили, кто я и что мне здесь нужно. Когда формальности были улажены, дверь распахнулась – но не та, у которой я выжидательно стоял, а вторая, что была подальше.
Меня сразу же окутал хлынувший наружу холод, хотя день выдался одним из самых знойных за весь июнь, и я вздрогнул, переступая порог большой квартиры, выглядевшей чересчур богато на фоне общей заурядности пансиона. Раскладная кушетка, днем служившая диваном, мебель красного дерева, роскошные драпировки, старые картины и книжные полки – все это скорее напоминало кабинет джентльмена, чем спальню в пансионе. Теперь я увидел, что комната надо мной – «маленькая», как охарактеризовала ее миссис Эрреро, «и забитая машинами и пробирками» – служила доктору всего-навсего лабораторией; основным же жилым помещением выступали просторные смежные покои с личной ванной. Доктор Муньез безусловно обладал вкусом и достатком, не исключена была и какая-то благородная кровь; словом, он оказался гораздо интереснее, чем я предполагал.
Этот невысокий, но изящно сложенный человек был одет так тщательно, словно готовился выйти в свет. Его благородный, с властным, но нисколько не высокомерным выражением лик украшала седая борода – пышная, но коротко подстриженная. За старомодным пенсне доктора я увидел большие темные глаза; его крупный нос придавал некий мавританский оттенок в общем-то типично кельтиберской[36] внешности. Густые подстриженные волосы, над которыми явно потрудился парикмахер, были изящно разделены пробором. Да, все в его облике говорило о высоком уме, знатном происхождении и безупречном воспитании.
Тем не менее, увидев доктора Муньеза, представшего передо мной в потоке холодного воздуха, я почувствовал необъяснимое отвращение. Возможно, причиной послужили ярко-красный цвет лица доктора и холодность его прикосновения? Но эти вещи были простительны, учитывая его нездоровье. Скорее всего, меня напрягал сам сквозняк: откуда взяться столь сильному морозу в такой жаркий день? В этом было что-то ненормальное, а отклонения от нормы нередко вызывают отвращение, недоверие и страх.
Впрочем, скоро я сменил гнев на милость, ибо чрезвычайное мастерство странного врача сразу же проявилось, несмотря на ледяной холод и дрожь его бледных рук. С первого взгляда поняв, что нужно делать, Муньез справился со всем со сноровкой гуру, попутно заверяя меня своим великолепно поставленным, пускай и глухим, обесцвеченным до странности голосом, что он, доктор медицинских наук Муньез, – злейший из всех врагов смерти. Он рассказал, что истратил все состояние и растерял старые связи из-за продолжающегося всю его жизнь небывалого медицинского опыта, ставящего целью остановить процессы умирания. Что-то от доброжелательного фанатика, казалось, было в нем. Прослушивая ритм моего сердца и смешивая лекарства, принесенные из маленькой лабораторной комнаты, он продолжал говорить: очевидно, доктор был рад встретить образованного человека в унылой обстановке нашего пансиона и был тронут моей непривычной манерой изъясняться; воспоминания о лучших днях нахлынули на него.
Он говорил и говорил, и постепенно я совершенно успокоился; смущало только, что доктор будто бы совсем не прерывался на вдохи и выдохи: в плавно текущих фразах не было никаких пауз. Муньез всяко старался отвлечь меня от безрадостных мыслей о приступе и от боли в груди подробным рассказом о личных взглядах на медицину, о поставленных им в разное время экспериментах и выдвинутых им теориях. Он уверял, что сердечная слабость не столь страшна, как принято считать, ибо разум и воля главенствуют над органической функцией тела, и что при определенных условиях человеческий организм способен сохранять жизнеспособность вопреки тяжелым повреждениям – и даже вопреки отсутствию отдельных жизненно важных органов.
– Я мог бы, – сказал Муньез, вероятно в шутку, – научить вас жить – или хотя бы поддерживать в стабильном состоянии определенного рода сознательное бытие – и вовсе без сердца.
Сам доктор страдал от болезней, требовавших от него постоянно находиться при низких температурах. Продолжительное перегревание вполне могло стать для него роковым, и низкая температура в его жилище – порядка восьми – десяти градусов Цельсия – поддерживалась при помощи аммиачной холодильной установки. Постукивание бензинового компрессора этого холодильника я и слышал иногда из своей комнаты.
Оправившись от последствий приступа в удивительно короткий срок, я покинул ту стылую, овеянную сквозняками комнату преданным поклонником одаренного отшельника. После этого я часто навещал его – завернувшись в пальто, чтобы не замерзнуть, – и слушал, как он рассказывает о секретных экспериментах и их пугающих результатах. Меня всегда интересовали необычные и удивительно древние тома на его полках. Могу добавить, что в конце концов я почти навсегда излечился от своей болезни благодаря его умелой помощи. Похоже, Муньез не презирал заклинания Средневековья, ибо считал, что в этих загадочных формулах заключены мощные психологические стимулы, которые, может статься, оказывают особое воздействие на нервную систему так называемых «магов». Я был тронут его рассказом о пожилом докторе Торресе из Валенсии, который поделился с ним своими ранними наработками во время тяжелой болезни, перенесенной моим соседом восемнадцать лет назад (от нее и брало начало его нынешнее нездоровье). Не успел тот почтенный практик спасти Муньеза, как сам пал жертвой зловещего врага, с которым бился, – сильнейший стресс в конце концов сокрушил его. Доктор Муньез намекнул, не вдаваясь в подробности, что методы Торреса были весьма нестандартны и подразумевали такие вмешательства, которые не приветствовались пожилыми консервативными приверженцами Панацеи.
Шли недели, и я с сожалением заметил, что мой новый друг действительно медленно, но верно сдает физически, как и предполагала миссис Эрреро. Бледность проступала на его лице все сильнее, голос становился глухим и невнятным, движения – рассогласованными. Ум и воля доктора Муньеза порой утрачивали пластичность и напор, и об этой печальной перемене он, казалось, ни в коей мере не подозревал. Мало-помалу выражение его лица и темы его бесед настолько изменились, что ко мне вернулась толика того беспричинного отвращения, которое я испытал при первом взгляде на доктора.
За ним стали заметны новые причуды: он пристрастился к экзотическим специям и египетским благовониям, отчего апартаменты доктора пропахли совсем как погребальные залы какого-нибудь фараона в Долине Царей. Вместе с тем потребность Муньеза в холоде все росла. Я помог ему установить новый компрессор, а доктор усовершенствовал привод холодильной машины, что позволило остужать жилье сперва до четырех градусов Цельсия, а впоследствии и до отметок ниже нуля. (Естественно, ни ванную, ни лабораторию мы не простужали до такого уровня, чтобы не превратилась в лед вода и не испортились реагенты.) В итоге сосед доктора Муньеза стал жаловаться, что от смежной двери идет слишком уж сильный холод, и пришлось задрапировать проход тяжелой шерстяной шторой.
Я замечал, что моего нового друга терзает острый, болезненный, растущий с каждым днем страх. Он часто заводил разговоры о смерти, но любые упоминания о похоронах и прочих подобных ритуалах вызывали у него глухой смех. Его общество все сильнее тяготило меня, и все же, благодарный за лечение, я не мог бросить Муньеза одного, оставить его на попечение людей абсолютно равнодушных. Почти каждый день я прибирался в квартире доктора и заботился о его нуждах; специально для этой цели я приобрел теплую зимнюю куртку. Покупки за него тоже делал я; названия многих химических веществ, заказываемых им, приводили провизоров в замешательство.
Нарастающая и необъяснимая атмосфера паники воцарилась около его покоев. Весь дом, как я уже сказал, пропитался затхлым запахом, но дух в его комнате был еще хуже – и это несмотря на все специи и благовония, а также едкие химикаты от непрекращавшихся теперь ванн, которые доктор Муньез принимал без сторонней помощи. Я чувствовал, что все это каким-то образом связано с его недугом, и невольно содрогался при одной лишь мысли о том, в чем этот недуг может заключаться. При упоминании имени Муньеза миссис Эрреро всегда осеняла себя крестным знамением. Теперь она полностью переложила на меня бремя ухода за ним, запретив своему сыну Эстебану бегать по поручениям доктора. В то же время, стоило мне раз заикнуться о том, чтобы пригласить какого-нибудь врача со стороны, как несчастный страдалец впал в такую ярость, какую его чахлый организм только мог позволить. Хоть он и явно опасался физических последствий сильных эмоций, его воля к жизни, казалось, не только не ослабла, но даже усилилась, и он категорически отказывался проводить много времени в постели. Утомленность от недомогания сменилась вспышкой пламенной целеустремленности, так что доктор, казалось, не желал сдаваться на милость демону смерти даже сейчас, когда этот древний враг крепко взял его в полон. И прежде Муньез относился к процедуре приема пищи как к досадной, хотя и любопытной формальности, но теперь фактически совсем перестал есть; казалось, только воля к жизни удерживала его от полного краха.