Вскоре у доктора вошло в привычку писать ужасно длинные письма, которые он затем тщательно запечатывал и сопровождал предписаниями относительно того, кому мне следовало отправить их после его смерти. В большинстве своем эти люди проживали где-то в Ост-Индии, но среди них странным образом оказался также один некогда известный французский врач, которого окружал целый сонм диких домыслов и подозрений – разве не считался он теперь мертвым? Так получилось, что я оставил все эти послания недоставленными и, не вскрыв ни одно из них, позже предал огню.
Внешность и голос доктора Муньеза с каждым днем все более тревожили меня, а его поведение становилось все более эксцентричным и даже невыносимым. Как-то в сентябре он довел электрика, вызванного починить настенный светильник, до эпилептического приступа. Доктор, правда, сам же и предоставил несчастному необходимое и, надо признать, весьма эффективное лекарство, а позже постарался сделать так, чтобы все выглядело случайностью, – но пострадавший потом сам рассказал мне, как все было. По сути, он даже и не понял, как именно все произошло: увидев, что Муньез сверлит его долгим взглядом, он вдруг испытал сокрушительный ужас, помутивший рассудок напрочь. Такого с ним не случалось даже на фронтах Первой мировой, которую этот человек прошел.
Чудовищная развязка грянула в середине октября. Ближе к ночи, где-то в одиннадцать вечера, насос аммиачной холодильной установки вышел из строя на целых три часа. Доктор Муньез вызвал меня, остервенело стуча древком швабры по полу, и я, применив весь свой небогатый багаж знаний о механике, попытался устранить поломку. Хозяин квартиры на все лады проклинал свет, причем настолько безжизненным и ломающимся голосом, что я даже не берусь его описать. Однако мои неумелые потуги оказались бесполезны; когда я привел механика из соседнего круглосуточного гаража, мы узнали: придется ждать утра, когда откроются магазины и можно будет купить новый поршень на замену. Ярость и ужас умирающего отшельника, выросшие до гротескных размеров, казалось, могли разрушить то, что осталось от его слабеющего тела; сильный спазм заставил его с болезненным криком закрыть лицо руками и броситься в ванную. Наружу он выбрел вслепую, в тугой полумаске из бинтов, и с тех пор я никогда больше не видел его глаз.
В квартире доктора стало заметно теплее, и где-то в пять утра он снова отправился в ванную, попросив меня принести весь лед, который только удастся добыть в окрестных круглосуточных аптеках и кафетериях. Вернувшись из своего суматошного путешествия и свалив кульки и пакеты у закрытой двери ванной, я услышал доносившиеся оттуда всплески воды и произносимые низким голосом полумольбы-полуприказы:
– Больше! Нужно больше!..
Наконец настал очередной знойный день. Один за другим открывались магазины. Я попросил Эстебана либо помочь мне в поисках новых партий льда, либо раздобыть где-нибудь требовавшийся поршень, однако, проинструктированный мамашей, мальчишка наотрез отказался помогать. В итоге я подрядил молодую чумазую нищенку с угла Восьмой авеню носить в квартиру лед из одной известной мне мелкооптовой лавки, с чьим хозяином был немного знаком, а сам отправился на поиски требуемого поршня для помпы и мастеров, способных его установить. Поиски безмерно затянулись, и я разъярился не меньше моего врача-затворника, глядя, как утекают бесплодно часы. Я обзвонил, похоже, добрую сотню номеров из телефонного справочника; вслепую бросался то по одному, то по другому адресу, ныряя в метро и садясь на попутки, не утруждаясь даже перекусить. Где-то к полудню на запрос о детали откликнулся склад снабжения далеко в центре города, и примерно в полвторого я вернулся в дом на Западной Четырнадцатой со всем необходимым оборудованием и в сопровождении двух механиков. Я предпринял все от меня зависящее – и искренне надеялся, что не опоздал.
Кромешный ужас, однако, опередил меня. В доме царило смятение, в гомоне взбудораженных жильцов различался сиплый бас молившегося мужчины. Дух дьявольщины витал в воздухе, жильцы нервно перебирали бусины четок, а из-под дверей доктора расползался смрад. Неожиданно из покоев Муньеза с пронзительным криком выбежала та нанятая мной бродяжка. Она бросила дверь открытой; кто-то аккуратно притянул ее изнутри и запер. Ни звука из апартаментов, впрочем, не доносилось – если не считать шлепков о пол срывавшихся неизвестно с чего тяжелых капель какой-то жидкости.
Кратко посовещавшись с миссис Эрреро и механиками, я поборол глодавший душу страх и предложил взломать дверь, но хозяйка нашла способ повернуть ключ снаружи с помощью какого-то проволочного устройства. Мы же заблаговременно распахнули двери всех квартир на лестничной площадке и открыли все окна. Прикрыв носы платками, мы с трепетом вторглись в роковые покои на южной стороне, залитые сиянием теплого послеполуденного солнца.
Что-то вроде темного, скользкого следа вело от открытой двери ванной к двери в холл, а оттуда – к письменному столу, где натекла смердящая лужица. Там же, на столе, лежал сплошь измазанный чем-то осклизлым лист бумаги, где нетвердой рукой слепца выведены были при помощи карандаша несколько корявых строк. От стола след шел к кушетке, где обрывался окончательно. То, что лежало – точнее, некогда лежало – на ней, я описывать не возьмусь… но вот что я с дрожью разобрал на липнувшей к пальцам прощальной записке, прежде чем сжечь ее в пепельнице; вот что я прочел, пока хозяйка и пара механиков сбегали по лестнице вниз (их бессвязные показания остались в полицейских протоколах). Да, это болезненное откровение легко было принять за небыль – при свете солнца, в шуме машин с оживленной улицы, – но тогда я поверил каждому слову. Верю ли сейчас? Не знаю. Есть вещи, о которых лучше не думать подолгу, вот только с тех пор и запах аммиака, и сквозняки вгоняют меня в паническую дурноту.
Конец, гласило зловещее послание, уже здесь. Лед закончился – она посмотрела на меня, заглянув в ванную, и тут же, крича, убежала. Теплее с каждой минутой, и ткани не выдерживают. Вы помните, что я рассказывал о воле, нервах и сохранении тела после того, как органы перестали работать… это была хорошая теория, но до определенного предела. Наблюдалось постепенное ухудшение, которого я не предвидел. Доктор Торрес знал, но шок убил его. Он не мог вынести того, что ему пришлось сделать – хранить меня в странном темном месте, где он, следуя моим письменным указаниям, выхаживал меня, возвращая к жизни. Но ни один орган не заработал. Стоило все же пойти моим путем – путем искусственной консервации, – ибо, как видите, тогда, восемнадцать лет назад, я по-настоящему умер…
Перевод Григория Шокина
Рассказ был написан Лавкрафтом в марте 1926 года (опубликован в 1928-м в журнале “Tales of Magic and Mystery”) во время пребывания в Нью-Йорке. В ту «крайне несчастливую» для себя пору он создал три рассказа, чье действие происходит в этом городе («Он», «Сквозняк» и «Кошмар в Ред-Хуке»; см. том «Зов Ктулху» из серии «Хроники Некрономикона»). В монографии «Лавкрафт, нью-йоркский отщепенец» критик и литературовед Дэвид Э. Шульц отмечает, что разительный контраст, который писатель ощущал между своим родным домом, полным реликвий любимой Новой Англии, и съемной квартирой в иммигрантском районе Ред-Хук, хоть и угнетал Лавкрафта психологически, но все же служил и своего рода источником вдохновения. Здание, являющееся основным местом действия рассказа, «списано» с таунхауса на Западной 14-й улице, 317, где Джордж Кирк, один из немногих нью-йоркских друзей Лавкрафта, недолгое время жил в 1925 году. Сердечный приступ главного героя напоминает факт из биографии другого нью-йоркского друга Лавкрафта: писателя Фрэнка Белнэпа Лонга, оставившего учебу в Нью-Йоркском университете из-за болезни сердца. Анемофобия героя – черта, свойственная уже самому Лавкрафту, которого друзья часто описывали как избыточно чувствительного к сквознякам. Шульц указывает также, что литературным прообразом «Сквозняка» является рассказ Эдгара По «Правда о том, что случилось с мсье Вальдемаром», в доказательство приводя тот факт, что во время написания рассказа Лавкрафт параллельно писал обзор творчества По для своего эссе «Сверхъестественный ужас в литературе».
Дневник Алонсо Тайпера
Примечание редакции: Алонсо Хэзбраук Тайпер, проживавший в г. Кингстон, штат Нью-Йорк, последний раз был замечен и опознан 17 апреля 1908 года, в полдень, в отеле «Ричмонд», Батавия[37]. Он был последним представителем старинного рода из округа Ольстер; ко дню исчезновения ему исполнилось пятьдесят три года.
По окончании закрытой частной школы мистер Тайпер прослушал курс лекций в Колумбийском и Гейдельбергском университетах. Всю сознательную жизнь он посвятил науке, и его интересы распространялись на немалый перечень таинственных, малоизученных дисциплин, обычно не привлекающих внимания серьезных ученых. Труды господина Тайпера о вампиризме, печально известных культах трупоедов и случаях полтергейста были отвергнуты влиятельными издателями и печатались за его личные средства. Он также выбыл из Общества парапсихических исследований в 1902 году после целой череды разладов с одноклубниками.
Мистер Тайпер неоднократно отправлялся в различные путешествия, в коих нередко задерживался подолгу. Известно, что он побывал в малодоступных местах Непала, Индии, Тибета и Индокитая, а почти весь 1899 год прожил на островах Пасхи. Активные поиски мистера Тайпера, проведенные по факту его пропажи, оказались безрезультатными, и все его состояние было разделено между дальними родственниками, резидентами Нью-Йорка.
Представленный ниже дневник был обнаружен среди развалин большого загородного дома в окрестностях города Аттика, штат Нью-Йорк; дом этот пользовался необычайно дурной славой задолго до того, как сделался заброшенным. Здание было очень старым – значительно старее всех прочих в округе – и являлось родовым поместьем странного и нелюдимого семейства ван дер Хайлей, переселившегося в 1746 году из Олбани при таинственных обстоятельствах, связанных с подозрениями в ворожбе. Время его постройки – вероятно, около 1760-х годов.