мы были близки.
В конце июня я получил фонографическую запись, отправленную экспрессом из Братлборо, поскольку Айкли не был склонен доверять обычной почтовой службе округа. В последнее время он все отчетливее ощущал слежку за собой, и его опасения только усугубились после утраты нескольких наших писем; он сетовал на вероломство некоторых лиц, кого считал агентами затаившихся в горном лесу тварей. Больше всего подозрений у него вызывал угрюмый фермер Уолтер Браун, который жил в одиночестве в обветшалой хижине на лоне густого леса и которого частенько замечали околачивающимся без видимой надобности то в Братлборо, то в Беллоуз-Фоллс, то в Ньюфане и в Южном Лондондерри. Айкли не сомневался, что Браун был одним из участников подслушанной им в ночном лесу жуткой беседы, и как-то раз он обнаружил возле дома Брауна отпечатки лапы или клешни, что счел весьма зловещим знаком, поскольку рядом заметил следы от башмаков самого Брауна, которые вели прямехонько к отпечатку мерзкого чудовища.
Итак, запись была отправлена мне из Братлборо, куда Айкли доехал на своем «форде» по безлюдным вермонтским проселкам. В сопроводительной записке он признался, что лесные дороги внушают ему страх и теперь он ездит за покупками в Тауншенд только при свете дня. Никому не стоит стараться узнать больше о вермонтском ужасе, снова и снова повторял Айкли, – ничего не грозит лишь тем, кто живет на значительном удалении от этих загадочных необитаемых холмов. Он сам собирался вскоре переехать на постоянное место жительства к сыну в Калифорнию, хотя и признавался, что ему будет тяжело покинуть дом, где все напоминает о жизни нескольких поколений его семьи.
Прежде чем воспроизвести запись на аппарате, заимствованном в административном здании колледжа, я внимательно перечитал разъяснения Айкли. Эта запись, по его словам, была сделана в час ночи первого мая 1915 года у заваленного камнем входа в пещеру на лесистом западном склоне Темной горы, около болота Ли. В тех краях местные жители довольно часто слышали странные голоса, что и побудило его отправиться в лес с фонографом, диктофоном и чистым восковым валиком в надежде записать голоса. Богатый опыт фольклориста говорил ему, что канун первого мая – ночь шабаша ведьм, если верить темным европейским поверьям, – вполне подходящая дата, и он не был разочарован. Впрочем, стоит оговориться: с тех пор никаких голосов в том самом месте он ни разу не слышал.
В отличие от большинства других бесед, подслушанных им ранее в лесу, это был своеобразный обряд, в котором участвовал один явно человеческий голос, принадлежность которого Айкли не смог установить. Голос принадлежал не Брауну, а весьма образованному мужчине. Второй же голос оказался тем, ради чего Айкли и предпринял свою экспедицию: то было зловещее жужжание, не имевшее ни малейшего сходства с живым человеческим голосом, хотя слова проговаривались четко, фразы строились по правилам английской грамматики, а манера речи напоминала декламацию университетского профессора.
Фонограф и диктофон работали не безупречно, и конечно, большим неудобством было то, что голоса звучали издалека и несколько приглушенно, поэтому восковой валик сохранил лишь фрагменты подслушанного обряда. Айкли затранскрибировал все сказанные реплики, и, прежде чем включить аппарат, я бегло просмотрел его записи. Текст оказался скорее невнятно-таинственным, нежели откровенно пугающим, хотя, зная его происхождение и способ его получения, я все равно испытал невыразимый страх.
Приведу текст полностью, каким я его запомнил, – причем я вполне уверен, что точно заучил его наизусть, перечитывая и многократно прослушивая запись. Не так-то просто забыть нечто подобное!
(Неразборчивые звуки)
(Голос образованного мужчины)
…есть Госпожа Лесов, равная… и дары обитателей Ленга… и так, из кладезей ночи в бездну космоса и из бездны космоса к кладезям ночи, вечная хвала Великому Ктулху, и Цаттогве, и Тому, Кто не может быть Назван по Имени. Да пребудет с Ними вечно слава, да изобилие – с Черной Козлицей. Йа! Шаб-Ниггурат! Черная Коза и ее Легион Младых!
(Жужжание, подражающее человеческой речи)
Йа! Шаб-Ниггурат! Черная Коза, Легион Младых!
(Мужской голос)
И так случилось, что Госпожа Лесов, будучи… семь и девять, вниз по ониксовым ступеням… <вос>славляют Его в Бездне, Азатот, Тот, Кого Ты обучил всем чуде<сам>… на крыльях ночи за пределы бескрайнего космоса, за пределы…. Того, чьим младшим сыном является Юггот, одиноко скитающийся в черном эфире на самом краю…
(Жужжащий голос)
…ходи среди людей, найди свой путь там, в Бездне могут знать. Ньярлатхотепу, Державному Посланнику, должно поведать обо всем. И Он облечет себя в подобие людей, надев восковую маску и одеяние, что скроет его, и снизойдет из мира Семи Солнц, дабы осмеять…
(Человеческий голос)
<Ньярл>атхотеп, Державный Посланник, несущий странную радость Югготу сквозь пустоту, Отец Миллионов Предпочтимых, Ловец среди…
(Голоса обрываются – конец записи)
Вот какие слова я услышал, воспроизведя запись на фонографе. Дрожа от страха, я заставил себя нажать на рычаг и услышал скрип сапфирового наконечника звукоснимателя. Признаться, я обрадовался, когда до моего слуха донеслись обрывки первых невнятных слов, произнесенных человеческим голосом – приятным интеллигентным голосом, в котором можно было различить нотки бостонского говора и который, безусловно, не принадлежал уроженцу вермонтской глуши. Вслушиваясь в плохую запись, я отмечал полное сходство реплик с записями Айкли. Приятный голос с бостонским акцентом вещал нараспев: йа! Шаб-Ниггурат! Черная Коза лесов и ее Легион Младых!
Но затем я услышал другой голос. До сих пор у меня по коже бегут мурашки, стоит мне вспомнить, как он потряс меня, несмотря на то что после описания Айкли я был готов услышать что угодно. И все, кому я потом пересказывал содержание этой записи, пытались меня убедить, что это всего лишь дешевое надувательство или речи безумца. Имей они возможность своими ушами услышать те богомерзкие речи или ознакомиться с посланиями Айкли (особенно с подробнейшим вторым письмом), уверен, они бы отнеслись к этому иначе. Очень жаль, что я в свое время не ослушался Айкли и не продемонстрировал запись своим знакомым; об этом я особенно сожалею теперь, когда все письма пропали. Мне, посвященному в события, на фоне которых была сделана запись, и услышавшему ее собственными ушами, жужжащий голос внушил невыразимый ужас. Жужжание быстро сменяло человеческий голос в ритуальном диалоге, но в моем воображении оно звучало отвратительным эхом, несущимся сквозь многомерные бездны из невообразимых адовых глубин космоса. Минуло уже целых два года с тех пор, как я в последний раз прослушивал запись, но и сейчас при воспоминании об этом в моих ушах стоит это слабое, едва слышное жуткое жужжание и я испытываю тот же самый ужас, что объял меня тогда. Йа! Шаб-Ниггурат! Черная Коза лесов и ее Легион Младых!
Пускай я все еще отчетливо слышу тот голос, мне не хочется его анализировать, даже и для пущей точности описания. Он походил на монотонный гул омерзительного исполина-насекомого – неземного существа, как бы с усилием преображающего свои родные звуки в артикулированную человеческую речь. Причем я с полной уверенностью могу утверждать, что органы, производившие эти звуки, ни в малейшей степени не похожи на голосовые связки человека или на голосовой аппарат земных млекопитающих. С учетом ни с чем не сравнимых особенностей тембра, диапазона и обертонов я не могу поставить это существо в один ряд с человеком или другими земными животными. Его неожиданное звучание в первый момент ошеломило меня, и я дослушал запись до конца, находясь в состоянии отрешенного оцепенения. Когда же я услыхал более продолжительный пассаж, меня охватило куда более острое ощущение чуждости, нежели то, что я испытал при прослушивании предыдущего, более короткого, фрагмента. Запись внезапно обрывалась на середине фразы, которую декламировал с бостонским прононсом высокообразованный мужчина; но после автоматического отключения аппарата я еще долго сидел, бездумно уставившись в пустоту.
Вряд ли нужно говорить, что я многократно воспроизводил ту жуткую запись и затем дотошно описал и откомментировал услышанное, сравнивая свои заметки и записи Айкли. Бесполезно и жутко повторять сделанные нами выводы; скажу лишь, что мы сошлись на том, что нам удалось обнаружить ключ к происхождению ряда наиболее отвратительных древних ритуалов в различных религиях человечества. Мы также уяснили, что в непомерной древности возникли весьма сложные связи между таинственными внеземными тварями и некими представителями человеческого рода. Насколько широкое распространение этот альянс получил тогда и насколько он прочен сегодня в сравнении с прошлыми эпохами – об этом мы даже не догадывались, но могли строить на сей счет множество самых страшных теорий. Как мы предполагали, союз между человеком и безымянной силой времен глубокой древности проходил в несколько стадий. Богомерзкие твари, по нашему разумению, пришли на Землю с темной планеты Юггот, расположенной на самом краю Солнечной системы, но и она была лишь обжитой колонией страшной межзвездной расы, живущей далеко за пределами временно-пространственного континуума Эйнштейна, вне известного нам большого космоса.
Между тем мы продолжали обсуждать возможный способ доставки черного камня в Аркхем – причем Айкли считал нежелательным мой приезд к нему, на место его пугающих ночных открытий. По какой-то неведомой мне причине он опасался отправлять камень обычным маршрутом. В итоге он решил сам привезти его в Беллоуз-Фоллс и отправить экспрессом по Бостонско-Мэнской железнодорожной ветке, через станции Кин, Уинчендон и Фичбург[6], даже невзирая на то, что для этого ему пришлось бы сделать большой крюк и ехать по безлюдным лесным и горным дорогам, а не прямиком по главному шоссе в Братлборо. По его словам, отправляя мне ранее посылку с фонографической записью, он заметил около почтового отделения в Братлборо незнакомца, чей внешний вид и поведение показались ему весьма подозрительными. Этот незнакомец о чем-то настойчиво спрашивал почтовых клерков и сел на тот самый поезд, в котором отправилась посылка с восковым валиком. Айкли признался, что волновался до последней минуты, пока не получил от меня известия о благополучной доставке записи.