Собирался отложить осмотр дома до рассвета, но теперь уж не мог заснуть и, гонимый одновременно страхом и любопытством, решил не тянуть. Вооружившись ярким фонарем, пробрался в большую гостиную на южной стороне дома, где, как я полагал, расположена фамильная галерея. Так оно и оказалось – об этом говорил В.; об этом же, похоже, я узнал еще раньше из какого-то другого незапамятного источника. Некоторые портреты до того почернели, покрылись плесенью и запылились, что на них ничего или почти ничего нельзя разобрать; но на портретах, сохранившихся в чуть лучшем состоянии, я отчетливо увидел лица членов отвратительного семейного клана ван дер Хайлей; некоторые из них кажутся смутно знакомыми, но кому именно они принадлежат, я так и не вспомнил.
Яснее прочих проступала жуткая физиономия Йориса – дьявольского отродья, которое в 1773 году произвела на свет младшая дочь самого Дирка. Вполне узнавались зеленые глаза и полузмеиные черты. Каждый раз, когда я выключал фонарик, лицо будто светилось в темноте, и мне даже показалось, что оно испускает слабую зеленоватую ауру само по себе. Чем дольше я смотрел, тем более зловещий эффект оно производило, и вскоре я предпочел отвернуться – а ну как привидится, что портрет подмигивает мне или что-то еще похуже!
Но тот, к кому я оборотился, оказался еще хуже. Длинное, суровое лицо, маленькие, близко посаженные глаза и свиноподобные черты сразу определили его, пускай художник и стремился придать ему как можно более пристойный вид. Вот кого В. поминал не иначе как полушепотом! Когда я в ужасе уставился на него, мне показалось, что в глазах этого беса засверкали красноватые огоньки, а фон портрета на миг сменился странным, инаковым пейзажем, где под грязно-желтым небом раскинулась торфянистая пустошь, лишенная какой бы то ни было растительности, кроме чахлого терновника. Опасаясь за свой рассудок, я опрометью кинулся из проклятой галереи наверх, в очищенный от пыли угол, где обустроил свою временную резиденцию.
Позже
Решил обследовать при свете дня некоторые пристройки. Заблудиться я не боялся, ибо мои следы были четко видны в глубокой, по щиколотку, пыли, а при необходимости можно было найти и другие ориентиры. Странно, но я легко и быстро запомнил все хитросплетения флигелей и коридоров. Прошел до конца длинного вытянутого северного крыла дома и уткнулся в запертую дверь; поднатужившись, открыл ее. За ней оказалась крохотная комнатка, забитая мебелью; обшивка стен там сильно изъедена червями. За гнилым деревянным покрытием внешней стены я узрел черное пространство и узкий потайной ход, ведущий вниз, в черные подполы. Это крутой наклонный тоннель или спуск, без перил и ступеней, – спуск абсолютно неизвестного назначения. Над камином я увидел потемневшую от времени и сырости картину; при ближайшем рассмотрении выяснилось, что это портрет девушки в платье конца восемнадцатого века. Лицо отличается классической красотой, но выражение до того коварное и исступленное… второго такого не доводилось мне видеть! Не просто алчность или жестокость отразились в нем – из изящных влекущих черт, как из-под маски, проглядывает нечто глубинно отталкивающее, выходящее за рамки людского понимания. Я всматривался в портрет, и мне казалось, будто художник – или же медленный процесс плесневения и порчи – придал кипенно-белому лику гнусно-зеленый оттенок и прорисовал на коже едва уловимые следы ихтиоза[40].
Позже я поднялся на чердак, где нашел несколько сундуков со странными книгами – многие из них выглядят совершенно чужеродно (это касается и букв, и самих книг как таковых).
19 апреля
Теперь я уверен, что здесь незримо присутствует кто-то еще, хотя в пыли остаются только мои собственные следы. Вчера вырубил проем в зарослях шиповника, чтобы быстрее добираться до ворот парка, где жители деревни оставляют мне провиант, – а сегодня утром все заросло опять. Это очень странно, тем более что в шиповнике только начинают бродить весенние соки. Вновь тревожит ощущение, что рядом находится нечто гигантское, едва умещающееся в доме, причем оно здесь явно не одно. Теперь я знаю, что третье заклинание Акло – его я вычитал вчера в книге с чердака – делает этих существ видимыми и осязаемыми. Будущее покажет, решусь ли я на подобную материализацию. Риск слишком велик.
Ночью в темных углах комнат и коридоров стал замечать тенеобразные лики, фигуры – они настолько отвратительны и отталкивающи, что не решаюсь их даже описать. Здесь, безусловно, есть какая-то связь с той огромной рукой, которая пыталась столкнуть меня с лестницы позапрошлой ночью. Или всё это – проделки разыгравшегося воображения? То, что я ищу, будет иметь совсем иной вид… Я вновь видел руку – то одну, то вместе с другой ей подобной – и твердо решил не обращать внимания на эти и прочие фантомы.
Сегодня сразу после полудня впервые обследовал подвал. Спускаться пришлось по стремянке, найденной в кладовой: деревянная лестница, ведущая вниз, вся сгнила. Подвал сплошь покрыт азотистыми отложениями, а от всего, что хранилось там, остались только пригоршни праха. В дальнем конце есть узкий ход – он, видимо, расположен под северным крылом, там, где я набрел на запертую комнатку; ход заканчивается массивной кирпичной стеной с железной дверью. И стена, и дверь свидетельствуют о наличии дополнительных подземных помещений и, судя по некоторым признакам, относятся к восемнадцатому веку; они – ровесники самых последних по времени пристроек, сделанных, безусловно, еще до Революции[41]. Замо́к, думаю, старше всех прочих металлических деталей; на нем оттиснуты некие символы, расшифровать которые я не могу.
В. ничего не говорил об этом погребе, а между тем он внушает большее беспокойство, чем всё увиденное прежде, ибо всякий раз, когда я приближаюсь к нему, чья-то неодолимая воля заставляет меня прислушиваться. За все время моего пребывания в этом зловещем доме здесь ни разу еще не раздавалось никаких посторонних звуков. Покидая подвал, я сильно пожалел об отсутствии нормальной лестницы – подъем по приставной казался мучительно медленным. Спускаться в этот погреб больше не хочется, но меня так и подмывает сходить туда ночью – если, конечно, я намерен узнать то, ради чего, собственно, и приехал в эти места.
20 апреля
Я испытал глубочайший ужас – и понял, что это еще не предел. Ночью мною вновь овладело искушение, и в самый глухой час я вновь спустился, захватив с собой фонарик, в этот адский погреб и осторожно пробрался между грудами трухи к страшной кирпичной стене и запертой двери. Стараясь ступать как можно тише и воздерживаясь от спасительных заклинаний, я с безумным напряжением вслушивался в окружавшую темноту.
Наконец моего слуха достигли звуки, исходившие из-за железной двери: глухие удары и бормотание, словно гигантская ночная тварь ворочалась внутри. Затем – жуткий шорох, как если бы огромная змея волочила тело по каменному полу. Парализованный страхом, я глядел на массивный ржавый замок и на загадочные чуждые иероглифы, выгравированные на нем. Расшифровать эти знаки я не мог; нечто смутно монгольское в характере их начертания намекало на кощунственную и неописуемую древность. Порой мне начинало казаться, что они разгораются зеленоватым сиянием.
Я повернулся, собираясь бежать, и тут увидел перед собой титанические черные лапы – их огромные когти словно вытягивались на глазах; чем дольше я на них смотрел, тем более материальными они казались. Они тянулись ко мне из зловещей темноты погреба, а за ними смутно виднелись чешуйчатые запястья, и растущая злобная воля направляла их ужасные нашаривающие движения. Затем я услышал позади новую очередь приглушенных ударов, которые, казалось, эхом отскакивали от невидимых стен – будто гром вдалеке. Движимый этим еще бо́льшим страхом, я направился к темным лапам со своим фонариком – и увидел, как они растворились, отступив перед полной силой электрического луча. Я помчался вверх по лестнице, зажав фонарик в зубах; только в своем «штабе» на верхних этажах я почувствовал себя в относительной безопасности.
Стараюсь не думать об участи, ожидающей меня в конце. Я пришел сюда как следопыт, но теперь знаю: здесь выслеживают меня. Однако уйти отсюда я не смогу при всем желании. Нынче утром пытался сходить к воротам за провизией и обнаружил, что кустарник крепко-накрепко переплелся на моем пути. И так было везде – позади дома и со всех его сторон. Местами коричневые колючие побеги разрослись поразительно высоко и образовали прочную, как сталь, ограду, не давая мне выйти. Жители деревни явно связаны со всей этой дьявольщиной. Вернувшись в дом, обнаружил в передней свой провиант, но как продукты попали сюда – ума не приложу. Жаль, что перед тем подмел здесь пол. Надо вновь набросать пыли и посмотреть, какие следы останутся.
Днем рассматривал книги в просторной темной библиотеке в дальнем конце первого этажа, и у меня появились определенные подозрения, о которых страшусь даже обмолвиться. Я никогда прежде не видел ни «Пнакотикских манускриптов», ни «Элтдаунских черепков[42]» и никогда не пришел бы сюда, если бы знал, что представляют собой эти свидетельства истории. Теперь уже, наверное, поздно – до шабаша осталось всего десять дней. Именно для этой жуткой ночи меня и приберегают.
21 апреля
Снова осматривал портреты. Под некоторыми есть подписи; подпись под изображением женщины со злым лицом, написанным около двух столетий назад, сильно озадачила меня: Трейнтье ван дер Хайль-Слейт. Почти уверен, что встречал фамилию Слейт раньше, в связи с чем-то крайне важным. Тогда она не нагоняла на меня такого ужаса, как сейчас. Придется поломать голову, чтобы вспомнить…
Глаза на портретах преследуют меня. Кажется, что они выразительнее фона и сверкают из-под слоя пыли и плесени… Чешуйчатые и оплывшие лица ведьм и колдунов, заключенные в темных рамках, сверлят меня вгоняющими в дрожь взглядами, а на серых подложках портретов проявляются десятки других лукавых физиономий. У всех заметны общие семейные черты, и то, что в них является человеческим, более пугает, чем звериное. Хотел бы я, чтоб они меньше напоминали мне другие лица – лица, которые я знал в прошлом! Они были проклятым родом, и Корнелий Лейденский был худшим из них. Именно он сломал печать после того, как его отец разыскал другой ключ… Уверен, В. знает только часть ужасной правды, так что я неподготовлен и беззащитен. Интересно, кем были предки старого Клэса: то, что он учинил в 1591 году, никогда бы не случилось без злого наследия поколений… Или тут было постороннее вмешательство? Задумался я и о сонме потомков этого чудовищного рода: должно быть, они, рассеянные по миру, ожидают получения общего для всех страшного наследства… Непременно нужно всп