омнить, где мне попадалась на глаза эта фамилия – Слейт.
Очень хочется знать наверняка, что эти портреты никогда не покинут своих рам. Вот уже несколько часов кряду передо мной мелькают и исчезают призраки наподобие тех лап, смутных фигур и лиц, однако эти новые призраки – точные двойники некоторых старинных портретов. Почему-то ни разу не удалось видеть портрет и дублирующий его призрак одновременно; всякий раз или оказывается, что один из них недостаточно освещен, или же призрак и портрет находятся в разных помещениях.
Возможно, как я и надеялся, эти видения – всего лишь игра ума; но теперь у меня есть сомнения на сей счет. Иные из фантомов – женщины, причем той же дьявольской красы, что и девушка, чей портрет я нашел над камином в запертой комнатке. Другие призраки не похожи ни на одно из виденных мною здесь лиц, однако я чувствую, что именно их обличья скрыты под слоем плесени и копоти на тех картинах, разглядеть которые мне не удалось. Я отчаянно боюсь, что кто-то из них уже близок к материализации в плотной или наполовину плотной материи, и эта их ничем не подкрепленная для моей памяти узнаваемость только больше донимает меня.
Есть одна женщина, которая своими чарами превосходит всех остальных. Она красива, как яркий медоцвет, растущий на краю адской бездны. Когда смотрю прямо на нее, она исчезает – чтобы проявиться позже. У ее лица зеленоватый оттенок, и время от времени кажется, что на гладкой текстуре ее кожи проступают очаги сквамозности[43]. Кто же она? Дух незнакомки, что жила в запертой комнате более века назад?
В передней для меня опять оставили снедь – видимо, так будет и впредь. Я вымел туда много пыли со всего дома, надеясь позже обнаружить следы, но к утру прихожая оказалась тщательно убрана неведомо чьими стараниями.
22 апреля
Сегодня сделал ужасное открытие. Еще раз обследовал чердак и обнаружил резной ларь – очевидно, сработанный в Голландии, – полный колдовских книг и манускриптов. Все они необычайно древние, такие мне здесь еще не попадались. Среди них греческий перевод «Некрономикона», нормандско-французская «Книга Эйбона» и первоиздание “De Vermis Mysteriis” Людвига Принна. Хуже их всех оказалась старинная книга в кожаном переплете, писанная на вульгарной латыни странным, неразборчивым почерком Клэса ван дер Хайля – похоже, дневник, который он вел с 1560-го по 1580 год. Я расстегнул почерневшую серебряную застежку и раскрыл пожелтевшие листы – изнутри выпорхнул цветной рисунок монструозного существа вроде цефалопода, клюворотого и многорукого, с желтыми очами и некими отвратно-человекообразными чертами в облике.
Я никогда прежде не видел столь отвратительной и кошмарной формы. На передних и задних лапах, а также на головных придатках зверя располагались причудливо загнутые когти, живо напомнившие мне об огромных темных призраках, тянувших ко мне лапы по всему дому. Демон находился на огромном троноподобном пьедестале, покрытом неизвестными иероглифами, несколько напоминавшими китайские. Образ вверг меня в такой глубокий и пронзительный испуг, что я попросту не поверил, будто подобное творение может принадлежать какой-то одной цивилизации и эпохе, напротив: эта тварь как будто вобрала в себя злую энергию, скопленную на протяжении множества прошлых и будущих тысячелетий. Казалось, что темные идеограммы на ее пьедестале переполнены соками собственной болезненной жизни и готовы сползти со страниц манускрипта и обрушиться со всей яростью на читающего его. Ключ к их разгадке лежал за пределами моих знаний, однако я понимал, что отнюдь неспроста демон и постамент запечатлены с такой дьявольской точностью. Изучая хитросплетения символов, я все отчетливее замечал безусловное сходство со знаками на том проклятом замке в подвале. Рисунок я оставил на чердаке, ибо не сомкнул бы глаз, имея подле себя такое.
Весь день и вечер читал рукопись старца Клэса ван дер Хайля. То, что я узнал, очернит и наполнит ужасом все последующие дни моей жизни, сколько бы их ни осталось. Передо мной проходили картины сотворения нашего мира и многих других, куда более древних миров. Я узнал о городе Шамбала, построенном лемурийцами пятьдесят миллионов лет назад; огражденный барьерами психической силы, он и поныне стоит нетронутый посреди восточной пустыни. Я узнал о «Книге Дзиан», первые шесть глав которой были созданы до появления Земли, – она была древней уже тогда, когда лорды Венеры пересекли космос на своих кораблях, чтобы принести цивилизацию на нашу планету. И еще я впервые увидел на бумаге то слово, которое произносили только шепотом и которое сам я знал более близким и жутким образом: избегаемую и внушающую страх лексему Йан-Хо.
Иногда приходилось прерываться: некоторые места не поддавались пониманию без пояснений. Постепенно по ряду намеков я догадался, что старик Клэс не решился поместить все свои знания в одной книге и распределил их по двум. Но одну такую книгу не понять без другой, а посему я намерен найти вторую, если только она лежит где-то здесь, в этом проклятом доме. Пусть я нахожусь в нем на положении пленника – меня еще не покинула извечная тяга к неведомому, и я намерен как можно глубже проникнуть в суть мироздания, пока не встречу конец.
23 апреля
Все утро искал вторую часть дневника и около полудня нашел-таки в столе в запертой комнате. Как и первая часть, она была написана Клэсом ван дер Хайлем на вульгарной латыни; похоже, она представляет собой разрозненные заметки, относящиеся к тем или иным местам первой части. Пролистав находку, я сразу же обнаружил упоминания Йан-Хо – этого скрытого от людских глаз города[44], хранящего тайны, коим многие миллионы лет. Наряду с многажды повторяющимся названием города текст пестрел грубо воспроизведенными иероглифами, сходными с теми, что я видел на зарисованном постаменте демона. Держа находку в руках, я поднялся по скрипучим ступеням на чердак, полный паутины и страхов.
Когда я попытался открыть дверь на чердак, ее заклинило – да так, как никогда не бывало раньше. Упрямо сопротивлялась она всем попыткам открыть ее; когда дверь наконец поддалась, у меня возникло отчетливое ощущение, что некая колоссальная незримая форма вдруг перестала держать ее с обратной стороны – и упорхнула на нематериальных, но слышимо хлопающих крыльях. Жуткий рисунок находился не на том месте, где я его оставил. Использовав шифр из другой книги, я очень скоро понял, что он вовсе не служит прямым путем к разгадке; это всего лишь зацепка – ключ к тайне, слишком черной, чтобы ее держать на свету. И нужны часы – или даже дни – чтобы дешифровать ужасное послание.
Есть ли у меня это время? Все чаще перед глазами мелькают те черные руки-миражи, и теперь они будто бы даже больше, чем в самые первые свои появления. Никогда, похоже, не отпустят меня эти смутные, нечеловеческие присутствия, слишком быстрые и объемные, чтобы зрение могло их объять. Время от времени гротескные, мимолетные лица и формы, а также материализующиеся портретные двойники возникают передо мной, то и дело смущая и запутывая.
Поистине, есть дикие первобытные тайны земли – их лучше бросить неизведанными и нераскрытыми; ужасные тайны, не имеющие ничего общего с человеком, черные истины, доступные его познанию только ценой потери мира и здравомыслия. Эти истины навсегда делают знающего их чужаком среди себе подобных и заставляют его скитаться в одиночестве по миру.
Точно так же сущи ужасные пережитки вещей, более древних и могущественных, чем человек; вещей, которые кощунственно протянулись из древности в настоящее время, для них всяко не предназначенное; глубоко спящие и еще глубже спрятанные по забытым далям и подземным криптам реликты вне законов разума и причинно-следственных связей, готовые быть разбуженными богохульниками, которые узнают их темные запретные знаки и выведают забытые пароли.
24 апреля
Весь день изучал на чердаке рисунок и шифр к нему. На закате слышал странные звуки – таких прежде не было, идут они, похоже, откуда-то издалека. Прислушавшись, понял, что исходят они со стороны подозрительного крутого холма с кругом вертикально стоящих камней на вершине; он расположен за деревней, на некотором расстоянии к северу от дома. Говорят, от дома к холму и древнему кромлеху[45] на вершине некогда вела тропинка, и я предполагал, что в свое время у ван дер Хайлей было немало поводов пользоваться ею; однако до сих пор я об этом особо не задумывался. Новые звуки похожи на пронзительный дудочный свист с весьма неприятной шипящей нотой – если это и музыка, то точно не для земных ушей. Звуки доносились очень слабо и вскоре стихли, но сам факт их появления заставил меня задуматься – именно в сторону холма уходило длинное северное крыло дома с потайным тоннелем и запертым кирпичным погребом под ним, нет ли здесь какой-то взаимосвязи, которая пока что мне не очевидна?
25 апреля
Обнаружил новую интересную деталь, касающуюся моего заключения в этом доме. Из любопытства прошел к холму – оказалось, что шиповник расступается передо мной, но только в этом направлении. Там есть еще одни полуразрушенные ворота, а среди кустов можно заметить следы старой тропинки. Шиповник растет всюду вокруг холма и частично на склоне, однако на самой вершине, возле вертикальных камней, – только мхи и чахлая трава. Взобрался на холм и провел на нем несколько часов, отметив странный ветер, который, видимо, всегда овевает эти уродливые монолиты и порой будто шепчет что-то таинственное и непонятное, хотя и довольно отчетливо.
Те камни ни по цвету, ни на ощупь совершенно не похожи на что-либо виденное мной раньше. Они не коричневые и не серые – скорее, грязно-желтые с переходом в зеленый; еще они способны отчасти менять свой цвет, подобно кожному покрову хамелеона. Странно, но внешне они похожи на чешуйчатое змеиное тело, а на ощупь неописуемо омерзительны – холодные и влажные, точно жаба или какая-либо рептилия. Возле центрального каменного столба есть окруженное камнями углубление – его назначение мне пока непонятно; возможно, это вход в какой-то давно заваленный колодец или тоннель. Когда я пытался спуститься с холма, направляясь не в сторону дома, то шиповник, как и прежде, преграждал мне путь, однако дорога к дому неизменно оставалась доступной.