троля известных богов или сил в руки богов или сил абсолютно неизведанных.
И именно тогда Ньярлатхотеп покинул Египет. Кто он такой, никто не мог сказать, но в нем текла древняя первобытная кровь, и обликом он был подобен фараону египетскому. Только завидев его фигуру, феллахи безотчетно падали ниц. Он утверждал, что восстал сквозь тьму двадцати семи веков и что слуху его открыты пульсации космоса и послания иномирных далей. В наиболее пресыщенные цивилизацией земли направил свои стопы Ньярлатхотеп, смуглый, стройный и зловещий. Он приобретал плоды наук, детища стекла и металла, дабы объединением их сотворить еще более причудливый инструментарий; он вообще много и охотно говорил о науках – об электрофизике, психологии – и устраивал показы мощи своей, заставлявшие зрителей лишаться дара речи и приумножавшие его славу безмерно. Передавая славу Ньярлатхотепа из уст в уста и советуя другим увидеть его своими глазами, люди безотчетно трепетали – ведь там, куда прибывал Ньярлатхотеп, покоя больше не было. Ранние часы оглашались перепуганными воплями вовлеченных в кошмар сновидцев; никогда дотоле истошный крик не был столь значимой общественной проблемой. Ныне же верховоды почти жалели, что не могут запретить сон в предрассветные часы, дабы вопли городов не взвивались до самой луны, бледной и жалостливой, чье сияние мерцало на зеленых водах, скользящих под мостами, и старых шпилях, рушащихся на фоне болезненного неба.
Я помню, как Ньярлатхотеп навестил и мой город – великий, древний, ужасный город бесчисленных преступлений. Мои друзья рассказывали мне о нем, о том, как увлекательны и заманчивы его откровения, и я сгорал от нетерпения познать его таинства. Говорили, будто то, на что способен был тот египтянин, впечатляло превыше самых лихорадочных моих фантазий. Проецируемое им на экраны в темных залах сулило такое будущее, о котором никто, кроме Ньярлатхотепа, не отваживался пророчествовать, и искристый ореол пророка изымал у зрителей то, что доселе никем изъято не было, что находило отражение лишь в глазах людских. И я повсюду слышал намеки, что тем, кто знаком стал с Ньярлатхотепом, открылись зрелища, недоступные для всех прочих.
Стояла жаркая осень, и я в беспокойном людском потоке шел узреть Ньярлатхотепа – сквозь духоту ночи, ввысь по бесконечной лестнице, в тесную залу. И на затененном экране увидел я фигуры в капюшонах среди руин и желтые злые лица, выглядывавшие из-за павших обелисков. Увидел я, как мир борется с тьмою; с волнами разрушения, что возникали в недрах космоса и омывали тускнеющее, остывающее солнце, разбиваясь о рифы планет. И вдруг – искры, мириады искр зловещими нимбами повисли над головами зрителей, и волосы у всех встали дыбом; и тени, неописуемо гротескные тени, простерлись над человеческой толпой.
И когда я, пытаясь доказать превосходство своего рассудка над паникой остальных, что-то нетвердо заявил насчет мошенничества и «простого статического электричества», сам Ньярлатхотеп вывел нас наружу по головокружительной лестнице на сырые, жаркие, пустые полуночные улицы. Я вскричал громко, что не боюсь и никогда не стану бояться, и другие в поисках утешения вторили мне. Мы громко, наперебой убеждали себя, что с городом нашим ничего не случилось, что он все тот же и конца ему не предвидится; даже когда погас весь электрический свет, мы лишь кляли на все лады службы электроснабжения и смеялись над своими же гримасами суеверного ужаса.
Потом дирижировать нами взялось гнилостно-зеленое светило, и человеческий поток заструился к какой-то неведомой цели, о которой все старались попросту не думать. Мы шли и замечали, что там, где раньше была мостовая, теперь росла трава, а на месте трамвайных рельсов лишь изредка попадались неровные полосы проржавевшего насквозь металла. Повстречался и сам трамвай – пустой, искореженный, без стекол, запрокинутый набок. И, сколько бы мы ни всматривались вдаль, – никак не могли понять, куда делась третья по счету высотка близ реки и когда успела лишиться верхних этажей вторая.
Затем мы разделились на три узкие колонны, и повело нас тремя разными путями. Левая колонна канула в узкой темной аллее, и вскоре лишь стенания, исполненные страданий, напоминали о ней. Правую колонну втянул в себя зев подземки, подступы к которому поросли сорной травой; на прощание из-под земли до нас донесся безумный хохот. Моя колонна, центральная, шла дальше и вскоре осталась под открытым небом. Я почувствовал озноб, не свойственный жаркой осени, ибо, шагая через сумеречную пустошь, мы всюду наблюдали вокруг себя адский лунный блеск злых снегов. Лишь в одном месте снега те протаяли – там, где открывалось пещерное жерло, гротескно-черное среди своего ослепительного окружения. Мои спутники, словно завороженные, устремились туда, и только теперь мне открылось, сколь скудной была наша шеренга. Я как мог замедлил свой ход, ибо этот безотрадный провал среди освещенных зеленоватым светом сугробов внушал мне смертный страх, ведь оттуда, где скрылись мои товарищи, понеслись тревожные крики. Но пришел и мой черед – этого никак нельзя было избежать; и, манимый шедшими впереди, я ступил под своды крипты, чьи недра никогда не знали света.
Лишь богам минувшего, с их пристрастной отстраненностью и недалекой мудростью, дано описать эту последнюю картину. Все эти ожившие тени, корчащиеся, как черви, в руках, что не были на самом деле руками, вслепую роющие ходы в жуткой полуночи распадающегося мироздания; упадочные миры, чье небо закопчено, а города подобны язвам на мертвом теле; кладбищенские ветры, что сметают бледные звезды, задувают их свет. А за пределами миров – смутные тени чудовищных фигур; еле видны колонны неосвященных храмов, стоящие издревле на безымянных скалах у основания пространства и достигающие головокружительной пустоты над сферами света и тьмы. И на этом бурлящем кладбище Вселенной – приглушенный, сводящий с ума барабанный бой и монотонный тонкий скулеж нечестивых флейт, несущийся из непостижимых, лишенных света угодий за гранью Времени. Безумное биение и песнь, под которую медленно, неуклюже и гротескно пляшут титаны, эти мрачные высшие боги – эти слепые, безгласные, безмозглые горгульи, чей провозвестный дух – Ньярлатхотеп.
Перевод Григория Шокина
Рассказ написан в 1920-м и впервые опубликован в журнале “The United Amateur” в ноябре того же года. Основой для него послужил описанный в письме (1921) сон Лавкрафта, в котором он получил письмо от своего друга, Сэмюэла Лавмена: тот советовал ему не пропустить удивительное представление Ньярлатхотепа, который якобы приехал в родной город писателя – Провиденс. Лавкрафт охарактеризовал сон как «самый яркий ночной кошмар – прежде подобные снились мне только лет в десять». Он пишет: «Я никогда не слышал прежде имени Ньярлатхотеп, но логика сна донесла до меня, что он – своего рода странствующий маг или просветитель, который выступал в публичных залах и вызывал всеобщий страх и обсуждения. Его “шоу” состояли из двух частей. Первая – показ жуткой (быть может, пророческой) киноленты; вторая – несколько экстраординарных научных экспериментов с электричеством. Когда я получил письмо, я, кажется, вспомнил, что Ньярлатхотеп уже явился в Провиденс». По признанию самого Лавкрафта, он проснулся с чудовищной головной болью и немедленно начал писать, чтобы запечатлеть атмосферу ужаса, которую почувствовал. Стоит заметить, что Ньярлатхотеп единственный во всем Пантеоне удостоился «именного» произведения, преподносящего подробное описание (в рассказе «Азатот» сам Бог-Султан не упоминается, если, конечно, не предположить, что он и есть главный герой, живущий в комнате с единственным окном). Критик Уилл Мюррей предположил, что прообраз Ньярлатхотепа – не кто иной, как Никола Тесла, чьи хорошо посещаемые демонстрации действительно включали необычные эксперименты с электрическими приборами (его в некоторых штатах считали зловещей, апокалиптической фигурой). С. Т. Джоши, разделяя данную точку зрения, отмечает, что Ньярлатхотеп является воплощением гибели и разложения, а его «опыты» символизируют разрушительные силы науки. Писатель Уильям Ф. Тупонс в своей книге «Лорд Дансени, Г. Ф. Лавкрафт и Рэй Брэдбери: призрачные путешествия» (Scarecrow Press, 2013) предлагает марксистскую интерпретацию рассказа: Лавкрафт изображает ощущение шока, гротеска, связанного с деформацией, «очужествлением» и разрушением старого мира пред лицом мира нового, капиталистического, где Ньярлатхотеп служит «глашатаем безликих и злобных сил», управляющих мировым капиталом.
Празднество
Демоны способны воздействовать на людей таким образом, что несуществующее представляется им реальным.
Я находился вдали от дома, во власти чар восточного моря. В сумерках моего слуха достигал шум прибоя о скалы, и я знал, что море раскинулось сразу же за холмом, где на фоне прояснявшегося неба и первых вечерних звезд корчились искривленные ивы. И поскольку прародители призвали меня в старый город по ту сторону, я спешно пробирался по засыпанной свежим снегом дороге, что пустынно взмывала к мерцавшему меж деревьев Альдебарану, – в направлении того самого древнего города, где я никогда не бывал, но который часто видел во снах.
Стоял Йоль[54], который люди именуют Рождеством, хотя в глубине души и осознают, что праздник этот старее Вифлеема и Вавилона, старее Мемфиса и самого человечества. Стоял Йоль, и я наконец-то достиг древнего приморского городка, где мой народ когда-то обитал и справлял празднество в стародавние времена его запрета – и где он заповедал своим потомкам устраивать праздник раз в столетие, дабы не стиралась память о первичных тайнах. Народ мой был старым – был старым еще даже до заселения здешних земель три века назад. И он был чужеземным, потому что объявился загадочным смуглым племенем из дурманных южных орхидейных садов и, прежде чем усвоил речь голубоглазых рыбаков, говорил на ином языке