турного стиля. На могилах плясали блуждающие огни, являя зловещие виды, однако в их свечении странным образом ничто не отбрасывало тени. По другую сторону кладбища, где не было домов, открывалось пространство за вершиной холма, и я даже различал искорки звезд, отражающиеся в водах гавани, но вот сам город утопал в полнейшем мраке. Лишь изредка на извилистых улочках пугающе подрагивал фонарь одинокого путника, догоняющего толпу, которая к тому времени уже безмолвно вступала в церковь. Я выжидал, пока через чернеющий проем дверей не просочится все сборище, включая и отставших. Старик нетерпеливо тянул меня за рукав, но я был полон решимости войти последним. В конце концов я все же двинулся ко входу, следом за своим жутким хозяином и старой прядильщицей. Переступая порог переполненного храма, я напоследок обернулся: вымощенная площадка наверху холма блекло озарялась кладбищенской фосфоресценцией. Я зябко повел плечами. Хоть ветер и вымел практически весь снег, на подходе к дверям все-таки сохранилась пара-тройка занесенных участков; при беглом взгляде мои утомленные глаза не обнаружили на них никаких следов, даже и от собственных подошв.
Внутри церковь уже не освещалась внесенными фонарями, поскольку основная часть сборища исчезла. Явившиеся на празднество непрерывным потоком прокатились по проходу меж белыми скамьями с высокой спинкой к люку склепа, чей открытый провал омерзительно зиял перед самой кафедрой, и теперь бесшумно протискивались в отверстие. Я бездумно двинулся по истертым ступеням в промозглую и душную крипту. Хвост змеи-вереницы участников ночного похода производил гнетущее впечатление, а уж вид мерно покачивающейся процессии в недрах древней усыпальницы и вовсе вгонял в ужас. Затем в полу склепа моим глазам предстал ведущий вниз проем, в который толпа и втекала, и уже мгновение спустя мы все спускались по зловещей лестнице из грубо отесанного камня – по узкой винтовой лестнице, сырой и необычайно зловонной, бесконечно вьющейся в самое нутро холма вдоль однообразных стен из сочащихся каменных блоков и осыпающегося известкового раствора. То было молчаливое, ошеломительное нисхождение, и через долгий промежуток времени я заметил, что природа стен и ступенек изменилась – теперь они, судя по всему, были высечены в скальном массиве. Больше меня, однако, тревожило то, что мириады шагов не издавали ни единого звука и абсолютно не отдавались эхом. Спустя целую вечность спуска на глаза мне стали попадаться боковые проходы – или норы, – ведущие из неведомых глубин черноты в этот колодец беспросветной тайны. И вскоре количество ходов, этих нечестивых катакомб безымянной угрозы, уже не поддавалось исчислению, а исторгающаяся из них едкая гнилостная вонь стала совсем непереносимой. Я понимал, что мы, верно, уже прошли холм насквозь и опустились под самый Кингспорт, и содрогнулся от мысли о том, насколько древний, должно быть, этот город, ежели самые недра его источены злоточивыми паразитами.
А потом я увидел ядовитое мерцание бледного света, услыхал плеск лишенных солнца вод – и вновь меня охватил трепет. Мне были очень не по душе дары этой ночи, и я горько пожалел, что предки призвали меня к своему обряду. По мере того как ступени и проход становились шире, я стал различать и другой звук – тоненький скулеж, пародию на тихую флейту. Внезапно предо мной распростерлось необъятное пространство некоего нутряного мира – обширный губчатый берег, озаренный сполохами зелено-белесого огненного столпа и омываемый широкой маслянистой рекой, истекающей из бездн неведанных и негаданных, чтобы слиться с вековечным океаном в его чернейших глубинах.
Чувствуя дурноту и задыхаясь, я бросил взгляд на нечестивый Эреб[59] исполинских поганок, прокаженного пламени и вязких вод, и увидел, что толпа в накидках строится полукругом у пылающей колонны. То был обряд Йоля, древнее человечества и обреченный его пережить; изначальный обряд солнцестояния и обещания весны за снегами; обряд огня и вечнозеленых ветвей, света и музыки. И в этой стигийской пещере я видел, как явившиеся сюда совершают помазание и кланяются столпу нечестивого огня, из сложенных ковшиком ладоней бросают в воду клейкую растительность, в хлорозном[60] сиянии переливающуюся зеленым. Я видел все это и видел нечто еще – аморфно сидящее на корточках вдали от света и гнусно дудящее на флейте; чудилось, будто игре твари вторит приглушенное мерзкое хлопанье крыльев из зловонной тьмы, где мои глаза уже ничего не различали. Но более всего пугала пылающая колонна, вулканически брызжущая из бездонных и непостижимых глубин, не дающая и намека на тень, как это положено здоровому огню, и обволакивающая селитровый камень вверху гадкой ядовитой патиной. Клокочущее пламя не отдавало теплом – лишь вязкостью смерти и разложения.
Мой проводник уже протиснулся непосредственно к омерзительному горнилу и, стоя лицом к полукругу празднующих, совершал сдержанные церемониальные помавания. В определенные моменты ритуала толпа раболепно кланялась, особенно когда бессловесный проповедник поднимал над головой ужасающий «Некрономикон», с собою принесенный, – и я тоже поклонился, ибо на празднество меня призвали писания предков. Затем старик подал знак едва различимому в темноте флейтисту, и тогда существо сменило тоненький писк на звук чуть громче и в другом тоне, призвав тем самым ужас, немыслимый и непредсказуемый. При виде этого ужаса ноги у меня так и подкосились, и я опустился на покрытую лишайником землю, обуянный благоговейным страхом, что не принадлежал ни нашему миру, ни какому-либо другому – лишь безумным межмировым пространствам.
Из невообразимой темени за гангренозным сиянием холодного пламени, из адовых далей, через которые сверхъестественно, неслышно и негаданно катила волны маслянистая река, неслись ритмичные хлопки. Звуки исходили от выводка укрощенных и выдрессированных крылатых тварей, которых не дано полностью воспринять здравым глазом или запомнить здравой памятью. То были не совсем вороны, не совсем кроты… не сарычи, не муравьи, не летучие мыши-кровососы, не разложившиеся человеческие трупы – но нечто, что я не могу и не должен вспомнить. Они неуклюже двигались – отчасти посредством своих перепончатых лап, отчасти посредством мембранных крыльев; когда достигли толпы празднующих, фигуры в капюшонах принялись ловить их и усаживаться верхом, после чего ускакивали друг за другом вдоль плёса погруженной во мрак реки, к шахтам и штольням панического ужаса, где ядовитые источники питают страшные и необнаруживаемые водопады.
Прядильщица удалилась вместе с толпой, старик же оставался только по той причине, что я не послушался его, когда он жестом велел мне поймать одно животное и присоединиться к остальным. Нетвердо встав на ноги, я увидел, что аморфный флейтист уже уковылял из виду, зато рядом терпеливо дожидались две твари. Я попятился, и тогда старик достал стилус и дощечку и написал, что он является подлинным представителем моих прародителей, учредивших йольский культ на этом древнем месте; мое возвращение было давным-давно предначертано, самые тайные обряды только предстоит совершить (замечу, что почерк его оказался весьма старомодным). Видя мое дальнейшее колебание, в качестве доказательства своей личности он извлек из-под балахона перстень с печаткой и часы; и то и другое – с моим семейным гербом. Вот только предъявленное доказательство оказалось чудовищным, поскольку из старинных документов я знал, что часы эти положили в гроб моему прапрапрапрадеду в 1698 году.
Меж тем мой проводник откинул капюшон, обличая фамильное сходство в наших чертах, однако я лишь вздрогнул, не сомневаясь, что лик его был всего-навсего дьявольской восковой маской. Хлопающие крыльями животные теперь беспокойно рыхлили лишайник, и от меня не укрылось, что терпение теряет и старик. Одна из тварей потопталась на месте да и двинулась тихонько прочь, и он поспешно повернулся, чтобы остановить ее, – и от резкого движения восковая маска сместилась на том, что должно было быть его головой. И вот тогда, поскольку сей ходячий кошмар преграждал мне путь к бегству по каменной лестнице, по которой мы сюда спустились, я бросился в маслянистую подземную реку, с плеском убегающую в неведомые морские пещеры – в гнилостный сок глубинных ужасов земли, – прежде чем мои безумные вопли навлекли бы на меня все кладбищенские легионы, что могли таиться в этих чумных пучинах[61]…
…В больнице сказали, что меня обнаружили на рассвете в кингспортской гавани – в полуокоченевшем состоянии, вцепившимся в дрейфующий брус, ниспосланный случаем ради моего спасения. Найденные на снегу следы свидетельствовали, что вечером накануне я неверно свернул на развилке дороги на холме и упал с обрыва на мысу Ориндж-Пойнт. На это я ничего не мог ответить, потому что все теперь было другим. Все было совершенно другим: из широкого окна открывался вид на море крыш, из которых, пожалуй, лишь каждая пятая отличалась древностью, а с улиц внизу несся шум трамваев и автомобилей. Меня убеждали, что я нахожусь в Кингспорте; отрицать данный факт было тщетно. Когда я пришел в исступление, узнав, что больница располагается возле старого церковного кладбища на центральном городском холме Сентрал-Хилл, меня незамедлительно перевели в больницу Святой Марии в Аркхеме, где мне могли обеспечить надлежащий уход. На новом месте мне понравилось, потому что врачи там придерживались широких взглядов и даже оказали мне содействие в выдаче из библиотеки Мискатоникского университета дотошно охраняемого одиозного «Некрономикона» Аль-Хазреда. Доктора все твердили про некий «психоз», и я счел за благо согласиться, что мне следует избавиться от терзающей сознание идеи-фикс.
Так я и прочел снова ту омерзительную главу – и содрогнулся вдвойне, поскольку текст действительно не оказался для меня новым. Я видел его прежде, о чем бы там следы ни свидетельствовали, – а уж место, где я ознакомился с этими строками, лучше бы предать забвению. И никто на свете, наяву, не может напомнить мне об этой главе, но вот сны мои отныне исполнены кошмаров. Мне хватает духу процитировать лишь один абзац, насколько мне удалось перевести его с далекой от изящества вульгарной латыни.