«Нижайшие пещеры, – писал безумный араб, – не для восприятия глазами, что даны нам для зрения, ибо чудеса их непостижимы и ужасающи. Окаянен край, где мертвые мысли оживают вновь да в диковинном воплощении, и нечист разум, что не в голове содержится. Воистину, мудро молвил Ибн Шакабак[62]: блаженна та могила, в коей не покоится колдун, и мирно спит тот город в ночи, колдуны чьи обращены в пепел. Ибо издревле ходит молва, будто купленная дьяволом душа не бежит вовсе из гробового праха, но питает и наставляет того самого Червя, что гложет прах сей, покуда из разложения не возникает отвратительная жизнь, а скудоумные падальщики из недр не набираются злокозненности, дабы раздирать землю сию, и не разбухают чудовищно, дабы зачумлять ее. Гигантские норы тайно прорыты там, где должно быть порам земным, и перешли на шаг твари, коим от роду – ползать».
Перевод Дениса Попова
Рассказ написан Лавкрафтом в октябре 1923 года и впервые опубликован в “Weird Tales”, вып. 5, № 1 (январь 1925-го); с. 169–174. Произведение создано под влиянием его первого посещения (в декабре 1922-го) города Марблхед, штат Массачусетс; о данном событии он даже спустя восемь лет отзывался в письме куратору Патерсонского музея (а в прошлом анархистскому активисту) Джеймсу Ф. Мортону (1870–1941) в крайне восторженных тонах: «Это был самый впечатляющий эмоциональный взлет, что я испытал почти за сорок лет своего существования. В мгновение ока все прошлое Новой Англии – все прошлое старой Англии, все прошлое англосаксов и Западного мира – захлестнуло меня и слило с умопомрачительной полнотой всего сущего так, как никогда прежде и уже никогда в будущем. То было апогеем всей моей жизни» (Selected Letters III (1929–1931), by H.P. Lovecraft, edited by August Derleth and Donald Wandrei, Sauk City, WI: Arkham House Publishers, Inc., 1971; pp. 126–127). Зловещая церковь в «Празднестве» списана с реально существующей Епископальной церкви Святого Михаила на Саммер-стрит (бывшей Фрог-лейн). Примечателен тот факт, что во времена Лавкрафта о существовании склепа под алтарем известно не было – его обнаружили лишь в 1976 г. (см. The H. P. Lovecraft companion, by Philip A. Shreffler, Westport, Conn.: Greenwood Press, 1977; pp. 67, 70). Мрачный же «высокий холм, голый и продуваемый всеми ветрами», мимо которого герой проходит в самом начале рассказа, – это марблхедское кладбище Олд-Бьюриал-Хилл, одно из старейших в Новой Англии.
Показания Рэндольфа Картера
Джентльмены, повторяю, ваши допросы бесполезны. Можете удерживать меня здесь хоть целую вечность, если вам так хочется. Посадите в тюрьму или казните, раз уж вам необходима искупительная жертва для иллюзии, каковую именуете правосудием, но я все равно ничего не смогу добавить к сказанному. Я выложил вам с полнейшей откровенностью все, что только в состоянии вспомнить, ничего не исказил и не утаил, а если что и остается неясным, то лишь по причине нашедшего на мой рассудок морока и туманного характера навлекших его ужасов.
И снова я вам говорю: не знаю, что произошло с Харли Уорреном[63], хотя и думаю – да едва ли не уповаю, – что он пребывает в безмятежном небытии, если подобное блаженство вообще где-либо достижимо. Все верно, на протяжении пяти лет я приходился Уоррену ближайшим другом и время от времени принимал участие в его ужасающих исследованиях неведомого. При всей ненадежности и размытости воспоминаний я не стану оспаривать, что этот ваш свидетель мог видеть, как следует из его показаний, будто мы с Уорреном в половину двенадцатого той кошмарной ночи шли по Гейнсвиллской дороге к Большому Кипарисовому болоту. А то, что при себе у нас имелись электрические фонари, лопаты и интригующая катушка провода с подсоединенными аппаратами, я даже с готовностью подтвержу: все эти предметы играли роль в той единственной чудовищной сцене, что огнем выжжена у меня в памяти. Что касается ваших вопросов о дальнейших событиях и о причине, по которой наутро меня обнаружили на краю болота в одиночестве и полубессознательном состоянии, – вынужден настаивать, что знаю лишь то, что уже неоднократно вам повторял. Вы говорите, что ни на самом болоте, ни рядом с ним нет ничего похожего на описанное мною место. Отвечаю: мне известно лишь то, что я видел. Не знаю, было ли это галлюцинацией или кошмаром, но страстно надеюсь, что да. В моей памяти не осталось ничего, о чем я бы еще не рассказал. А почему не вернулся Харли Уоррен, знают только он сам и его тень – или что-то другое, чему нет имени и что нельзя описать… да, лишь они могут сказать.
Как я уже говорил, потусторонние исследования Харли Уоррена были мне хорошо известны, и в какой-то степени я даже разделял его интересы. В его обширной библиотеке странных раритетных изданий на запретные темы я прочел все книги, написанные на освоенных мною языках, однако число их весьма незначительно по сравнению с трудами, язык чей мне непонятен. Большинство, полагаю, на арабском, но вот дьяволовдохновенная книга, что и привела к ужасному концу – книга, которую Уоррен унес в кармане из нашего бренного мира, – была начертана символами, нигде мне не встречавшимися. Он так никогда и не посвятил меня в ее содержание. Что же до цели наших изысканий – нужно ли мне снова повторять, что о таковой у меня осталось лишь смутное представление? И это только к лучшему, надо полагать, ибо то были ужасные исследования, которыми я занимался скорее из невольного очарования, нежели следуя искреннему влечению. Харли Уоррен постоянно навязывал мне свою волю, и порой я страшился его. Помню, как в ночь перед кошмарными событиями меня привело в содрогание выражение его лица, когда он с таким исступлением разглагольствовал о своей теории, объяснявшей, «почему некоторые трупы абсолютно нетленны и хранят в местах погребения естественную упругость и полноту на протяжении тысячи лет». Но теперь-то я совершенно его не боюсь, потому что, насколько могу догадываться, он познал ужасы за пределами моего понимания. Теперь я боюсь за него.
Еще раз повторяю: не ждите от меня внятного описания наших намерений в ту ночь. С уверенностью могу лишь сказать, что они имели непосредственное отношение к книге, которую Уоррен взял с собой; к той самой древней книге, написанной непостижимыми символами, месяцем ранее доставленной из Индии. Но клянусь: я не имею ни малейшего понятия, что же именно мы рассчитывали найти. Ваш свидетель утверждает, что мы были в полдвенадцатого на Гейнсвиллской дороге, направлялись к Большому Кипарисовому болоту, – думаю, он прав, но память моя – ненадежный свидетель. Все так размыто, и в моей душе осталась единственная картина, что могла разыграться лишь много позднее полуночи – полумесяц изнуренной луны тогда застыл высоко в облачном небе.
Нашей целью было старое кладбище – столь древнее, что я трепетал от множества примет незапамятных лет на нем. Раскинулось оно в сырой и глубокой низине, пышно заросшей густотравьем, мхом да диковинными ползучими сорняками. Там меня изводило наваждение, будто мы с Уорреном – первые за целые века живые существа, посягнувшие на здешнюю убийственную тишину. Из-за кромки долины сквозь зловонные испарения, словно бы источающиеся из никому не ведомых катакомб, проглядывала тусклая старая луна, и в ее бледных мерцающих лучах я различил отвратительную вереницу древнейших могильных плит, погребальных урн, кенотафов и склепов – сплошь осыпающихся, мшистых, испещренных подтеками и частично скрытых нездоровой растительностью. Первое четкое осознание собственного присутствия в этом омерзительном некрополе связано с нашей с Уорреном остановкой перед некой полуразрушенной усыпальницей, когда мы положили на землю какие-то вещи, что вроде бы принесли с собой. Только тогда я и обнаружил, что снаряжен электрическим фонарем и двумя лопатами, в то время как у моего спутника имелся такой же фонарь и переносное телефонное оборудование. Не обмолвившись ни единым словом – место и задача, похоже, нам были известны, – мы тут же взялись за лопаты и стали счищать траву, бурьян и нанесенную землю с плоского архаичного могильника. Обнажив всю поверхность, составленную из трех гигантских гранитных плит, мы отошли на некоторое расстояние, дабы обозреть кладбищенский пейзаж, и при этом Уоррен вроде как что-то вычислял в уме. Затем он вернулся к усыпальнице и, используя в качестве рычага лопату, попытался поддеть плиту, ближайшую к груде камней, что осталась от некогда возвышавшегося памятника. У него ничего не получилось, и тогда он жестом подозвал меня на помощь. Совместными усилиями мы в конце концов расшатали камень, затем подняли его и запрокинули набок.
На месте удаленной плиты возник чернеющий проем, из которого хлынул поток столь тошнотворных миазматических газов, что мы сразу отпрянули. По прошествии некоторого времени, однако, мы вновь приблизились к яме и на сей раз сочли испарения терпимыми. Свет фонарей упал на верхние ступеньки каменной лестницы, сочившейся непостижимой мерзостной сукровицей земных недр и заключенной в сырые, покрытые селитровой коркой стены. Я помню, что здесь Уоррен наконец заговорил, обратившись ко мне своим обычным бархатным тенором, на котором не сказалось устрашающее окружение:
– Сожалею, что вынужден попросить тебя остаться на поверхности, – сказал он, – но было бы сущим преступлением позволить спуститься туда человеку с такими слабыми нервами, как у тебя. Ты представить себе не можешь, даже после всего прочитанного и услышанного от меня, что мне предстоит увидеть и совершить. Это дьявольская работа, Картер, и я очень сомневаюсь, что без железной воли ее можно выдержать и затем вернуться живым и в здравом уме. Ни в коем случае не хочу оскорблять тебя, и, ей-богу, я был бы только рад твоей компании, однако ответственность до некоторой степени лежит на мне, и я ни за что не потащу комок нервов вроде тебя вниз, к весьма вероятной смерти или безумию. Поверь мне, тебе даже не вообразить, с чем