[74] до последних коптских, восьмого века; мумии других культур, включая доисторические индийские образцы, недавно найденные на Алеутских островах; муляжи жертв Помпеи, сделанные путем заливки гипса во впадины, оставленные телами в слоях пепла; природным образом петрифицированные тела из рудников и пещер, собранные во всех частях света (некоторых из них смерть застигла в гротескных позах, навек запечатлев черты немого ужаса). Все, что только подобало коллекции такого рода, можно было найти в музее, – и даже в 1870 году, будучи менее обширной, она считалась уникальной в своем роде; но непознаваемые мощи из первобытного циклопического склепа на эфемерном, исторгнутом из закромов моря острове уверенно удерживали в ней статус главной достопримечательности и самой непроницаемой тайны.
Тело, застывшее в неестественной и неудобной позе, принадлежало низкорослому мужчине неизвестной расы. Скрюченные пальцы наполовину скрывали его лицо от мира, снизу челюсть сильно выдалась вперед, сморщенные черты лучились страхом настолько диким и животным, что не всякий посетитель мог смотреть на экспонат без содрогания. Глаза были закрыты, веки плотно прижаты к глазным яблокам навыкате. Остались клочки волос и бороды – тусклого, нетипично нейтрального серого оттенка. По текстуре труп как минимум наполовину напоминал каменную породу, но органику этот странный акт минерализации затронул далеко не всю, что представляло неразрешимую загадку для тех экспертов, которые пытались выяснить, каким образом забальзамировали останки. Текстура мумии частично выкрошилась, частично пострадала от естественного разложения плоти. Лохмотья какой-то странной ткани с намеками на неизвестный узор все еще держались на ней.
Трудно объяснить, что делало именно эту мумию такой бесконечно отталкивающей и непотребной. Прежде всего, она пробуждала в смотревшем на нее ощущения немыслимой древности и абсолютной, беспросветной, как сама ночь, чуждости современному миру – но главным образом неприятно поражала выражением дичайшего ужаса на окаменелом лице, полуприкрытом руками мертвеца. Столь живой манифест бесконечного, нечеловеческого, космического страха не мог не транслировать яркие эмоции зрителю из тревожного облака окружавших археологическую находку тайн и тщетных догадок.
Среди немногих разборчивых посетителей Кэботского музея эта реликвия позабытых эпох вскоре обрела дурную славу, хотя уединенность и тихая политика учреждения все же помешали ей стать популярной сенсацией наподобие Кардиффского гиганта. В прошлом столетии искусство досужей болтовни не вторгалось в область науки в той степени, в какой преуспело в этом сейчас. Естественно, ученые разного толка пытались классифицировать пугающий реликт, и всегда – безуспешно. Теории о погибшей тихоокеанской цивилизации, возможными артефактами которой являются идолы острова Пасхи и мегалитическая кладка Понапе и Нан-Мадола, свободно распространялись среди студентов, а научные журналы публиковали разнообразные противоречивые предположения о возможном существовании еще одного континента, разрушившегося и тем самым породившего плеяду полинезийских и меланезийских островов. Изобилие «дат жизни», приписанных гипотетической ушедшей культуре или континенту, одновременно сбивало с толку и забавляло; однако в некоторых мифах Таити и в родственных островных культурах внезапно обнаружились неожиданные подтверждения ряду смелых высказываний – задатки для выстраивания вполне складных теорий криптоистории.
Тем временем любопытнейший тубус и сохранившийся в нем непонятный свиток с неизвестными иероглифами, бережно хранимые в библиотеке музея, получили свою долю внимания. Не могло быть никаких сомнений в их связи с мумией; исследователи сходились в том, что расшифровка свитка, по всей вероятности, повлечет за собой разгадку секретов «испуганной мумии». Тубус, примерно одиннадцати сантиметров в длину и чуть меньше двух в диаметре, был изготовлен из странного оксидированного металла, дававшего нулевую реакцию на разные известные химические реагенты. На нем плотно сидела крышка из того же материала, и весь его корпус густо покрывали идеограммы декоративного и, возможно, символического характера – выполненные в согласии с особенно чуждой, парадоксальной и едва ли поддающейся описанию системе геометрии.
Не менее загадочным был свиток, который находился в тубусе, – аккуратный рулон тонкой, голубовато-белой, не поддающейся анализу мембраны, намотанный на стержень из того же, что и у тубуса, металла, разматывающийся до длины около двух футов. Крупные, выразительные иероглифы, тянущиеся узкой линией вниз по центру свитка и написанные или раскрашенные серым пигментом, не встречали узнавания у лингвистов и палеографов и не могли быть расшифрованы, несмотря на передачу фотографических копий экспертам в данной области.
То правда, что несколько ученых, необычайно сведущих в литературе по оккультизму и магии, обнаружили смутное сходство между некоторыми иероглифами на тубусе и теми символами, что описаны или воспроизведены в двух-трех очень древних малоизвестных эзотерических текстах – таких как «Книга Эйбона», предположительно происходящая из забытой Гипербореи, «Пнакотикские манускрипты», якобы созданные еще до становления человеческой расы, и чудовищный «Некрономикон» опального юродивого араба Абдуллы Аль-Хазреда. Но ни одно из этих сходств не оказалось бесспорным, и из-за преобладавшей низкой оценки «мистических» исследований не было предпринято никаких усилий для распространения копий иероглифов среди специалистов по оккультным дисциплинам. Будь это сделано своевременно, дальнейшие события, вполне возможно, развивались бы иначе: доведись любому из читателей жуткой книги фон Юнцта «Невыразимые культы» одним глазком взглянуть на эти знаки, он тут же установил бы явные аналогии. В то время, однако, экземпляры труда фон Юнцта встречались неимоверно редко – фактически были известны лишь первое дюссельдорфское издание 1839 года, перевод Брайдуэлла 1845-го и крайне сокращенная перепечатка от издательства «Золотой Гоблин», вышедшая в 1909 году. Строго говоря, ни один оккультист или адепт эзотерических доктрин древнего прошлого не обратил внимания на странный свиток – до недавнего всплеска активности сенсационной журналистики, который ускорил развитие событий и их приход к ужасной кульминации.
Таким образом, дела шли своим чередом в течение полувека после помещения мумии в зал. Жуткий реликт пользовался известностью среди культурных бостонцев, но не более того; о существовании же тубуса со свитком, после десятилетия тщетных исследований, мир почти что позабыл. Кэботский музей вел столь тихую и консервативную деятельность, что ни одному репортеру или очеркисту не приходило в голову вторгаться в его ничем не примечательные залы в охоте за чем-либо щекотливым.
Волна шумихи взбурлила весной 1931 года. Тогда покупка новых экстравагантных экспонатов – странных предметов быта и необъяснимо хорошо сохранившихся тел из крипт под почти исчезнувшими, дурнославными руинами замка Фоссефламм во французской провинции Аверуань[75] – привлекла внимание колумнистов к музею. Верная своей политике «хастлерства[76]», газета «Бостон Пиллар» отправила воскресного репортера осветить случай и дополнить его живописным обзором самого учреждения; и этот молодой человек – звали его Стюарт Рейнольдс – и стал тем, кто впервые разглядел в безвестной мумии потенциал к сенсации, намного превосходившей недавние французские приобретения. Поверхностное увлечение теософией и любовь к трудам таких авторов, как полковник Чёрчвард и Льюис Спенс[77], понукали Рейнольдса с особенной трепетностью относиться к любым эоническим реликвиям.
В музее репортер доставил немало хлопот далеко не всегда тактичными расспросами и бесконечными требованиями «подвигать экспонаты», чтобы можно было заснять их в наиболее выгодных ракурсах. В подвальной библиотечной комнате он долго изучал стальной тубус и рулон-манускрипт, подробно снимая их и закрепляя потенциальный успех статьи фотостатическими копиями каждого фрагмента древнего иероглифического текста. Он также попросил показать все музейные книги, имевшие какое-либо отношение к теме первобытных культур и затонувших континентов; над ними он сиживал по три часа на дню, делая заметки, и уходил только тогда, когда требовалось поспеть в Кембридж – чтобы там посмотреть, если на то выдадут разрешение, богопротивный «Некрономикон» из секретной секции в библиотеке Уайденера.
5 апреля статья вышла в «Бостон Пиллар», приправленная снимками мумии, футляра и свитка с иероглифами и выдержанная в напыщенно-бульварном, инфантильном стиле, которого издание придерживалось в интересах своей обширной умственно незрелой читательской аудитории. Полная неточностей, преувеличений и сенсационности, она как магнит притянула флюгер бездумного интереса толпы к новому объекту – и музей, прежде тихий, начал кишеть болтливыми, глазевшими на экспонаты толпами, каких его умиротворенные коридоры дотоле не знали.
Были, конечно, ученые и вполне интеллигентные посетители, несмотря на ребячество статьи – все-таки фотографии говорили сами за себя, – да и многие люди зрелого возраста порой случайно захаживали. Вспоминаю одного очень странного персонажа, появившегося в ноябре: смуглый мужчина, густобородый, в восточной чалме, голос надтреснутый и какой-то не вполне естественный, лицо до ужаса невыразительное, на неуклюжих руках – белые нелепые рукавицы. Явился он якобы из трущоб Вест-Энда и представился мне как «Свами Чандрапутра[78]». Мужчина оказался невероятно эрудирован по части оккультных наук, и его, кажется, искренне и глубоко взволновало примечательное сходство между иероглифами манускрипта и некоторыми знаками, символами древнего и позабытого мира, о котором, как Свами утверждал, «многое можно выведать, доверившись интуиции».