К июню слава мумии и свитка распространилась далеко за пределы Бостона, и в музей начали поступать просьбы сделать ту или иную фотографию экспоната от оккультистов, самопровозглашенных колдунов и прочих исследователей таинственного. Нашей дирекции это не нравилось – мы, ученые, по большей части лишены симпатий к оторванным от жизни мечтателям и разной фантастике. Однако же это не мешало нам вежливо отвечать на все запросы. В результате этой нашей любезности в «Оккультном обозрении» появилась весьма профессиональная и подробная статья известного новоорлеанского мистика Этьена-Лорана де Мариньи. В ней утверждалось полное тождество некоторых путаных геометрических рисунков на металлическом футляре и иероглифов со свитка с идеограммами ужасного значения (скопированными с древних монолитов или обрядовых реликвий, бытующих у глубоко законспирированных эзотерических орденов), приведенными в запретной «Черной Книге» и в «Невыразимых культах» Фридриха Вильгельма фон Юнцта. Мариньи ссылался на жуткую смерть фон Юнцта в 1840 году, последовавшую за публикацией его трудов в Дюссельдорфе, и комментировал леденящие кровь легенды и прочие в достаточной степени подозрительные источники информации, которыми пользовался ученый, и подчеркнул огромную актуальность историй, с которыми фон Юнцт связал большинство воспроизведенных им чудовищных идеограмм. Никто не мог отрицать, что эти рассказы, в которых прямо упоминались тубус и манускрипт, содержали замечательные свидетельства прямой связи с артефактами в музее. Притом они отличались такой захватывавшей дух небывалостью – описывая невероятные перемещения во времени и сюрреальные гротески забытого древнего мира как нечто само собой разумеющееся, – что проще было пренебречь ими как достойной восхищения сказкой, чем поверить.
Восхищаться ими публика, безусловно, восхищалась, ибо копирование изначальной публикации Рейнольдса обрело повсеместный характер. Пресса наперечет тиражировала иллюстрированные спекулятивные статьи, пересказывавшие мифы «Черной Книги» или хотя бы претендовавшие на пересказ оных. Посещаемость музея утроилась, и на широкий характер интереса к древнему и непознаваемому указывало множество писем на эту тему, полученных музеем. Похоже, что мумия и ее родословная создали для людей с богатым воображением достойного соперника Великой Депрессии, ставшей в межгодье с 1931-го на 1932-й главной темой для разговоров. Что касается меня, то главный эффект всего этого фурора состоял в том, что мне поневоле пришлось одолеть монументальное писание фон Юнцта в сокращенном издании «Золотого Гоблина». Читая внимательно и многое углядывая между строк, я благодарил Бога за то, что эта книга, насколько я мог понять, не была опубликована полностью.
Архаичный миф-отголосок, отраженный в «Черной Книге» и связанный с узорами и символами, столь близкими к воспроизведенным на таинственном свитке и тубусе, действительно был способен заворожить и внушить немалый благоговейный трепет. Пройдя долиной невероятной древности, перемахнув через пропасть всех известных цивилизаций, рас и земель, он пробудил память об исчезнувшей нации и о затонувшем континенте, что существовали на заре времен. Тот континент в древнем мифе именовался Му. Таблички на мертвом наречии наакаль свидетельствуют, что народ Му процветал двести тысяч лет назад, когда Европу населяли одни лишь дикари-полукровки, а в сгинувшей Гиперборее чтили черного аморфного Цаттогву.
До фон Юнцта дошло упоминание о королевстве или провинции под названием К'наа на очень древней земле, где первые люди обнаружили чудовищные руины, оставленные теми, кто жил там раньше, – существами-пилигримами со звезд, проведшими целые эоны на юной Земле. К'наа был священным местом, поскольку из его сердцевины резко вздымались в небо мрачные базальтовые утесы горы Йаддит-Гхо, увенчанные гигантской крепостью из циклопического камня, бесконечно более древней, чем человек, и построенной отпрысками темной планеты Юггот, колонизировавшими планету до зарождения общеизвестной земной жизни.
Порождения Юггота погибли эоны назад, но оставили после себя одно чудовищное и ужасное живое существо, которое никогда не могло умереть: свое адское божество, демона покровительствующего по имени Гатанозоа, беснующегося в склепах под замком на горе Йаддит-Гхо. Ни одно человеческое существо никогда не восходило на Йаддит-Гхо, и лишь зыбкий силуэт неправильных очертаний на фоне неба намекал на то, что вершину горы венчает крепость. Но принято считать, что Гатанозоа все еще где-то там, под фундаментом замка-мегалита, в темных горных кавернах. Всегда находились те, кто верил, что Гатанозоа должны приноситься жертвы, дабы он не выполз из своего логова и не прошелся смерчем по миру людей, как когда-то ходил по первобытному миру отродий Юггота.
Стоит отметить, что, согласно мифу, ни одно живое существо не могло стерпеть облик Гатанозоа – или даже изображение оного, сделанное подробно, сколь угодно маленькое, – и один взгляд на отродье базальтовых скал Йаддит-Гхо обрекал на участь более ужасную, чем сама смерть. Вид бога или его образа, как утверждали все легенды о чудовище с Юггота, навлекал паралич и окаменение, при котором жертва с наружности превращалась в камень, в то время как мозг внутри оставался вечно живым – заточенным на веки вечные в теле, как в скорлупе. В безумной тоске сознавая свое прохождение сквозь бесконечные эпохи в виде беспомощного и бездеятельного истукана, жертва живет, покуда случайность или время не вскроют минерализованную раковину ее тела, оставив серое вещество без внешней защиты и тем выставив его на погибель. Обычно сознание людей, заточенных Гатанозоа в камень, уничтожало безумие – задолго до прихода отсроченного на целую вечность освобождения. Говорили, что ни один человеческий глаз никогда не видел Гатанозоа, но опасность от него и ныне так же велика, как и во времена пилигримов с Юггота.
И вот в К'наа возник культ, который поклонялся чудовищу и каждый год приносил ему в жертву по дюжине юношей и дев. Жертвы приносились на огненных алтарях в храме из мрамора у подножия горы, ибо никто не осмеливался взобраться на базальтовые утесы Йаддит-Гхо или приблизиться к циклопической дочеловеческой цитадели на ее вершине. Огромной была власть жрецов Гатанозоа, ибо лишь от них зависел мир К'наа и всей земли Му и только они отваживали подземный рок от выхода из неизведанных каверн.
В стране была сотня жрецов Темного Бога под предводительством Верховного жреца Имаш-Мо, который шел перед королем Табоном на празднике Натхов и гордо стоял рядом, пока монарх преклонял колени в святилище Дорика. У каждого жреца было по мраморному дому, по сундуку с золотом, каждый имел в своем распоряжении много рабов и изобильный гарем. Законы были писаны так, что этих доблестных стражей не особо-то и затрагивали, – и поэтому страх, как бы Гатанозоа не вынырнул из глубин и не скатился с горы, сея ужас и окаменение среди людей, все равно оставался в обществе. В последние годы духовенство Му воспрещало пастве строить любые догадки или даже воображать себе, каковым может быть кошмарный облик их божества.
Но в Эру Красной Луны (по оценкам фон Юнцта, 173–148 гг. до н. э.) человек впервые осмелился бросить вызов Гатанозоа и его безымянной угрозе. Этим дерзким еретиком был Т’юог, верховный жрец Шаб-Ниггурат и хранитель медного храма Козлицы с Легионом Младых. Он долго размышлял о том, насколько сопоставимы по уровню могущества разные боги, и ему являлись странные сны и откровения, касавшиеся жизни этого и более ранних миров. В конце концов он уверился в том, что существуют якобы дружественные человеку силы, у которых есть что противопоставить враждебно настроенным божкам, и счел, что богиня-мать Шаб-Ниггурат, будучи созидательницей по своей природе, наряду с Нагом, Йебом[79] и Йигом – Отцом Всех Змей – готова встать на его сторону против бездумных террора и жестокости дикого Гатанозоа. Вдохновившись таким откровением, Т’юог вывел на скорописном наакале своего ордена странную формулу, которая, как он верил, убережет ее носителя от окаменения. С такой защитой смельчак мог бы взобраться на страшные базальтовые скалы и – первый из всех людей! – проникнуть в циклопическую крепость, под которой, по слухам, скрывался Гатанозоа. Оказавшись лицом к лицу с ним и имея на своей стороне силу Шаб-Ниггурат и ее потомства, Т'юог верил, что сможет усмирить его и, после всех этих лет, развеять нависшую над континентом Му угрозу. Когда народ Му освободится благодаря его усилиям, то почестям, которые его ожидают, не будет предела. Все богатство жрецов Гатанозоа волей-неволей перешло бы к нему; возможно, он смог бы претендовать даже на титул правителя или божества.
Итак, Т’юог написал свою заветную формулу на свитке из фтагона – тонкой пленки, которая, по фон Юнцту, могла являться кишечной пленкой вымершего вида ящериц якит, – и положил ее в гравированный тубус из неизвестного на Земле и привезенного Древними с Юггота металла лагх. Сей оберег, спрятанный под одеждой, должен был служить как щит против воздействия Гатанозоа и, возможно, даже пробуждать к жизни окаменевших жертв чудовища. Жрец решил подняться на страшную гору, где никогда еще не ступал человек, проникнуть в овеянную тайнами цитадель, выстроенную по выкладкам из чужой геометрии, и встретить дьявольское создание в его собственном логове. Т’юог не мог представить себе, что за этим последует, но надежда стать народным героем придавала ему сил и укрепляла в нем волю.
Однако он не учел ревности и своекорыстия избалованных жрецов Гатанозоа. Как только они прознали о его плане, то, опасаясь за свой престиж и привилегии в случае, если Бог-Демон будет свергнут с трона, стали во всеуслышанье протестовать против «страшного святотатства», уверяя, что ни один человек не сможет противиться Гатанозоа, что всякая попытка бросить ему вызов окончится геноцидом, отвратить который не смогут ни жрецы, ни магия. Так они надеялись настроить общественное мнение против Т’юога; однако столь сильно было стремление людей к свободе от Гатанозоа и столь крепка их уверенность в мастерстве и рвении жреца-бунтовщика, что все протесты ни к чему не привели. Даже король Му, обычно слепо слушавший жрецов, отказался запретить дерзкое паломничество.