Фиджиец же, даже будучи мертвым, умудрился напугать нас самих. По смертельной серости некогда черного, искаженного страхом лица и костлявых рук, одна из которых все еще сжимала электрический фонарик, сразу было ясно, что нас ожидает пренеприятный сюрприз, однако мы оказались не готовы к тому, что предстало перед нами, когда офицер полиции дрогнувшей рукой перевернул труп лицом кверху. И сегодня не могу думать о том зрелище без страха и отвращения. Незадачливый взломщик, задумав неведомое злодейство, вряд ли и сам полагал, что волею неведомого колдовства обратится в задубелую пепельно-серую пародию на себя самого и во многих отношениях уподобится огрубевшей древней мумии, по-прежнему покоившейся в разбитой стеклянной витрине.
Но это было еще не самое худшее. Худшее заключалось в том, что состояние мумии привлекло наше внимание даже прежде, чем мы склонились над трупами. Не было и речи о мелких и малозаметных изменениях – теперь мумия радикально изменила свою позу. Руки опустились и более не закрывали ее покоробленный лик, а отвратительные выпуклые глаза – Боже, помилуй! – широко распахнулись и теперь, казалось, пристально оглядывали двух иностранцев, преставившихся не то от испуга, не то от чего-то гораздо более скверного.
Этот недвижный, леденящий взгляд мертвой рыбы будто гипнотизировал и преследовал нас все время, пока мы осматривали лежавшие на полу трупы. Его воздействие на наши нервы было дьявольски странным: мы постоянно испытывали непонятную застылость во всем теле, затруднявшую простейшие движения. Эффект отчего-то развеялся, стоило нам сгрудиться у принесенного бирманцем свитка с иероглифами. Я чувствовал, как мой взгляд помимо воли обращается к ужасным глазам мумии в стеклянной витрине, и когда, осмотрев тела, я снова вернулся к ней, мне привиделось кое-что странное на бликующей поверхности глазного яблока с мутным, но в остальном вполне сохранившимся зрачком. Чем дольше я вглядывался, тем больше убеждался, что зрение меня все-таки не обманывает… Наконец, борясь со странным покалыванием в словно бы затекших руках и ногах, я спустился к себе в кабинет за мощным дихроскопом. Вооружившись этим инструментом, я предпринял дотошный осмотр застывших зрачков, пока мои коллеги с интересом толпились поблизости.
Я прекрасно сознавал, что после смерти человека сетчатка глаза не способна сохранить последнее увиденное изображение; оптография – крайне сомнительная отрасль науки. Но стоило мне расположить линзу над глазом мертвеца, как я понял, что не вижу отражения в нем выставочного зала. Более того, я с ужасом осознал: то, что казалось остекленевшим глазом, уже не вполне им являлось – странный процесс петрификации превратил жидкость, заполнявшую переднюю и заднюю камеры глазного яблока, в какой-то сложно устроенный минерал, по структуре напоминавший сегмент трубки калейдоскопа. До сих пор не возьму в толк, какого рода воздействие превратило этот материал в подобие стереопары, какая сила выбороздила внутри него сложный узор, под определенным углом образующий бесцветное, угадывавшееся скорее по очертаниям изображение, набор нечетких фигур и силуэтов. Не знаю, какое колдовство использовали два ночных гостя, чтобы увидеть его (а речь шла именно о колдовстве, поскольку в карманах убитых страхом мертвецов не нашли ни одного сложного оптического прибора). Знаю только одно: лихорадочно прилаживая к трубке дихроскопа дополнительную линзу, я смог различить еще много деталей, открывшихся далеко не сразу, и собравшиеся эксперты впоследствии слушали мой сбивчивый рассказ об увиденном, храня мрачное молчание. В Бостоне, в 1932 году, мне, человеку, было явлено нечто принадлежавшее неизвестному, всецело чуждому миру, память о котором стерли тысячелетия.
Я разобрал нечеткий монохромный образ – или, скорее, оттиск в кристаллизованном глазу – зала с циклопическими барельефами абсолютно иномирного вида. Допускаю, что нечеткая мизерная картинка оставляла воображению слишком много, но все равно стою на том, что архитекторы, создавшие подобный интерьер, людьми не являлись, – возможно, они попросту даже не видели никогда ни одно человеческое существо. В центре странного зала угадывался каменный люк, отверстый и пропускавший через себя некую тварь или вещь.
Я изучал правый глаз мумии с помощью двойной линзы, когда дело приняло скверный оборот. Вскоре оставалось лишь сетовать на то, что я не окончил осмотр тогда, а поднес мощное увеличительное стекло к левому глазу, интересуясь, наблюдается ли тот же самый «эффект калейдоскопа» в нем. Слепой азарт первооткрывателя обуял меня: руки тряслись, пальцы плохо слушались, и я не сразу подобрал верный угол обзора. Оттиск в веществе второго глазного яблока оказался даже более четким и детальным – и я уставился прямо на нечто, вздымавшееся из недр великанской, незапамятно древней гробницы исчезнувшего мира. Уставился – и в следующий миг упал без чувств, перед этим испустив страшный крик, которого не стыжусь и поныне.
Когда меня привели в чувство, мне потребовалось собрать все мужество, чтобы хоть как-то описать увиденное мною в тот ужасный миг… да и то заговорил я лишь тогда, когда меня отвели в кабинет на первом этаже, подальше от этого трехмерного ада в кристальных глазах и от образа существа, не имевшего никаких прав на существование. Меня одолевали безумные подозрения, но я понимал, что сберегу бо́льшую ясность ума, если изложу кому-нибудь все, что тогда мельком различил.
В сущности, было там очень немногое. Закипая, точно мерзкая ожившая пена, из люка поднималось невероятное бегемотическое чудовище – лишь образ его, но даже образ развеивал все сомнения в способности оригинала умерщвлять одним своим видом. Даже сейчас мне не хватает слов, чтобы описать это. Титан, состоявший из отвратительного переплетения органов… придатки, спиральный ротовой аппарат, глаза как у спрута… полуаморфный, очень пластичный… ороговевший и растекшийся одновременно – великий Боже! Ничто из сказанного мною не может даже приблизительно описать отвратительный, нечестивый, нечеловеческий, внегалактический ужас, ненависть и невыразимое зло этого отродья черного хаоса и безграничной ночи. Когда я пишу эти слова, связанный с ними мысленный образ заставляет меня откинуться назад, чувствуя слабость и тошноту. Рассказывая об увиденном собравшимся в кабинете коллегам, мне приходилось бороться за ясность ума, чтобы не потерять сознание еще раз.
Не менее тронуты были и мои слушатели. В течение четверти часа никто из них не смел поднять голос выше шепота. Ученые боязливо обсуждали жуткие легенды из «Черной Книги», поминали недавние газетные сообщения о волнениях сект и прежние инциденты в музее. Гатанозоа, чье самое малое изображение грозило стылой смертью… и жрец-еретик Т’юог, чей одинокий крестовый поход провалился из-за того, что свиток (истинный свиток, способный полностью или частично снять чары оцепенения) был подменен, – обе эти фигуры были связаны мощным артефактом, но дошла ли реликвия до наших дней? Все те неясные ремарки – «это точно он», «он предстал пред лицом Его», «он знает все, хотя и не может ни видеть, ни чувствовать», «он пронес память через века», «настоящий свиток может освободить его», «у Нагоба есть настоящий свиток», «только он скажет, где его искать»… к чему они нас ведут?
Первый луч зари вернул собравшимся ясность ума; трезвый взгляд сделал увиденное мною предметом табу, не нуждавшимся в каких-либо объяснениях.
Мы предоставили прессе лишь частичные отчеты, а позже, уговорившись с ней, умолчали и о других вскрывшихся обстоятельствах. Например, когда вскрытие показало, что мозг и несколько других внутренних органов окаменевшего фиджийца уцелели, хотя и герметично «запечатались» огрублением внешних тканей, это открытие так и не подверглось широкой огласке, хотя в некоторых кругах заинтересованных медиков и таксидермистов о нем до сих пор поминают с изумлением. Мы слишком хорошо понимали, куда завели бы все эти подробности желтую прессу в свете мифов о жертвах Гатанозоа с целым мозгом и сохранившимся сознанием.
Не располагая полнотой сведений, охотники за сенсациями, однако, уделили особое внимание тому факту, что один из двух проникших в музей правонарушителей – тот, что держал в руках свиток и, по всей вероятности, протянул его мумии через дыру в стеклянной витрине, – не подвергся окаменению, в отличие от своего спутника, не имевшего артефакта. Нам предложили поставить эксперимент: приложить свиток к окостеневшему фиджийцу и к самой древней мумии, – но мы, люди науки, отказались потворствовать мракобесию.
Мумию, естественно, убрали из общедоступного выставочного зала и перевели в музейную лабораторию для проведения под надзором медиков строго академического обследования. Памятуя о былых инцидентах, мы содержали ее под тщательной охраной, но даже при этом 5 декабря в 2:25 ночи некто предпринял новую попытку пробраться в музей после закрытия. Срабатывание сигнализации спугнуло взломщиков, к сожалению успевших улизнуть.
Я глубоко благодарен за то, что ни один намек на что-либо дальнейшее так и не дошел до общественности. Я искренне желаю, чтобы больше нечего было рассказывать. Конечно, какая-то утечка информации неизбежна. Если со мной что-нибудь случится, я не знаю, что мои душеприказчики сделают с этой рукописью; но по крайней мере случай в музее не будет болезненно свеж в памяти множества людей, когда придет час огласки. Кроме того, никто не поверит фактам, когда те наконец будут озвучены. Вот что любопытно в этом легионе легковнушаемых: когда пресса, падкая на сенсации, напропалую лжет, они готовы испить эту ложь до последней капли, – но когда на самом деле делается потрясающее, нетрадиционное открытие, они высмеивают его как газетную утку. Ради всеобщего здравомыслия, вероятно, так будет даже лучше.
Я уже говорил, что нами было запланировано научное исследование ужасной мумии? Мы провели его 8 декабря (ровно через неделю после отвратительной кульминации событий) при участии выдающегося доктора Уильяма Майнота совместно с Уэнтвортом Муром, доктором наук, таксидермистом музея. Доктор Майнот был свидетелем вскрытия подозрительного фиджийца неделей ранее. Также присутствовали господа Лоуренс Кэбот и Дадли Солтонстолл – от попечителей музея; доктора Мейсон, Уэллс и Карвер из числа сотрудников музея; два представителя прессы и я. За неделю состояние мумии заметно не изменилось, хотя из-за некоторого разложения тканей положение глазных яблок, застывших пар