ой хроматических кристаллов, время от времени слегка изменялось. Мне стоило немалых душевных усилий присутствовать на этом последнем посмертном опыте.
Доктор Майнот прибыл около часу дня и вскорости приступил к осмотру мумии. Его манипуляции усугубляли и без того явный распад, и поэтому (а также в свете того, что мы рассказали ему о постепенном разложении образца с начала октября) он счел, что стоит провести тщательное вскрытие, прежде чем ткани придут в совсем уж плачевное состояние. Поскольку в лабораторном оборудовании имелись нужные ему инструменты, доктор сразу же начал операцию, вслух удивляясь «волокнистой природе» серого мумифицированного вещества.
Он еще громче выразил свое удивление, сделав первый глубокий разрез: из мумифицированного тела медленно выступила настоящая темно-красная кровь – а в том, что это именно кровь, никаких сомнений не было, пусть даже мы и имели дело с человеком, чья смерть наступила невообразимо давно. Еще несколько умелых контрапертур явили нам различные органы в поразительной степени сохранности, безо всяких следов окаменения. Да, все они, действительно, были целы – за исключением тех случаев, когда повреждения огрубевшего дермиса сказались и на внутреннем состоянии тела. Сходство этого состояния с тем, что было обнаружено у убитого испугом жителя островов Фиджи, было настолько сильным, что выдающийся доктор ахнул в замешательстве. Совершенство ужасных выпученных глаз древнего мертвеца казалось поистине сверхъестественным, и их точное состояние относительно общего окаменения тела было очень трудно определить.
В половине четвертого черепная коробка была вскрыта… и еще через десять минут вся наша группа ошеломленно поклялась хранить тайну, которую предъявит на суд общественности лишь один документ – эта рукопись, если только этому суждено сбыться. Оба газетчика, что присутствовали на вскрытии, тоже охотно согласились молчать! Потому что, как оказалось, у мумии был целый человеческий мозг… трепещущий, еще живой.
Перевод Григория Шокина
Рассказ написан в августе 1933 года в соавторстве с Хэйзел Хилд (1896–1961), писательницей ужасов из Иллинойса; документально подтверждено, что она и Лавкрафт начали переписываться в 1932 году и один раз встречались лично. Опубликован в апреле 1935 года в журнале “Weird Tales”. Чудовище Гатанозоа впервые упоминается именно в этом тексте.
Дерево на холме
К юго-востоку от Хэмпдона, недалеко от извилистого ущелья реки Салмон, находится гряда крутых скалистых холмов, которые не поддаются никаким усилиям по их освоению со стороны местных хозяйственников. Каньоны слишком глубоки, а склоны чересчур круты – те места годятся лишь для сезонного выпаса скота. В последний раз, когда я посещал Хэмпдон, этот регион, известный как Адский акр, был частью лесного заповедника Синегорье. Нет тут и дорог, связывающих эту изолированную местность с внешним миром, и жители холмов скажут вам, что это, вестимо, надел, перенесенный прямиком с переднего двора самого дьявола. Существует местное поверье, будто в этих краях водятся привидения, но чьи они, какова их природа – похоже, никто не знает. Местный люд не отваживается бороздить эти овеянные мистической славой просторы, ибо верит историям, услышанным от индейцев не-персе[81], избегающих этого региона на протяжении бесчисленных поколений, – по их словам, обитают там некие потусторонние бесы-великаны. Конечно, я не мог пройти спокойно мимо подобных безмерно любопытных домыслов.
В первый – и, благодаренье Богу, последний – раз я наведался в Адский акр, будучи в гостях у Константина Тевна в Хэмпдоне летом 1938 года. Тевн занимался написанием трактата по египетской мифологии, и бо́льшую часть времени я довольствовался компанией самого себя, разглядывая из окна дома на Сигнальной улице печально известный Особняк Пирата[82], возведенный Эксиром Джоунсом более полувека назад.
Утро 23 июня началось для меня с прогулки среди окрестных холмов причудливых форм – семь часов еще не пробило, и они и впрямь выглядели фантастично. Должно быть, я был примерно в семи милях к югу от Хэмпдона, прежде чем заметил что-то необычное. Я взбирался на травянистый гребень, возвышавшийся над особо глубоким каньоном, когда наткнулся на местность, полностью лишенную обычной пучковатой травы и сорняков. Она простиралась на юг, вдаль по многочисленным холмам и долинам. Сначала я подумал, что прошлой осенью здесь бушевали лесные пожары, но, осмотрев получше дерн, понял, что не нахожу ни следа от пепелища. Близлежащие склоны и овраги выглядели ужасно изуродованными и опаленными, как будто какой-то гигантский факел закоптил их, уничтожив всю растительность. И все же – никаких признаков пожара!
Я двинулся дальше по смолистому чернозему, на котором не росла трава. Направляясь примерно к центру этой проплешины на лоне природы, я начал замечать странную тишину. Здесь не было ни жаворонков, ни зайцев, и даже насекомые, казалось, покинули это место. Я взошел на вершину высокого холма и попытался оценить, далеко ли простирается этот промежуток безмолвности, – и вот тогда и увидел то одиноко стоящее дерево.
Оно торчало на холме и привлекало внимание тем, что было очень… неуместным. На протяжении многих миль я не видел ничего подобного: кусты терновника и ежевики росли в неглубоких оврагах, но взрослых деревьев не было. Странно было обнаружить одно такое на возвышении.
Я пересек два крутых каньона, прежде чем добрался до него. Оказалось, передо мной не сосна, не пихта и не тик. За всю свою жизнь я не встречал ничего подобного – и по сию пору не встретил, чему несказанно рад.
Больше прочих пород оно напоминало дуб. У него был массивный кривой ствол, не меньше ярда в диаметре, в семи футах от земли начинавший щетиниться топорщащимися в разные стороны длинными ветвями. Округлые листья были удивительно похожи друг на друга размером и рисунком. Кора выглядела выписанной маслом на холсте, но все же, могу поклясться, была настоящей. Я уверен, то было вполне реальное дерево – пусть даже Тевн позднее убеждал меня в обратном.
Я помню, как взглянул на солнце и решил, что было около десяти часов утра, хотя с часами не сверился. День намечался знойным, и я немного посидел в раскидистой тени огромного дерева. Затем посмотрел на высокую траву, которая цвела под ним, – еще одно странное явление, если припомнить бесплодные пустоши, по которым я сюда дошел; дикий лабиринт холмов, оврагов и обрывов окружал меня со всех сторон, хотя возвышенность, на которой я сидел, была гораздо больше любой иной в радиусе нескольких миль. Я посмотрел далеко на восток – и вскочил на ноги, испуганный и изумленный. Сквозь голубую дымку вдалеке мерцали горы Биттеррут! В радиусе трехсот миль от Хэмпдона нет другой гряды заснеженных вершин; и я знал, что со своей высоты вообще не должен был ее видеть. Пару мгновений я созерцал это чудо, и вдруг меня охватила внезапная дремота. Растянувшись в высокой траве под деревом, я отстегнул фотоаппарат, снял шляпу и расслабился, глядя в небо сквозь зеленые листья. Веки сами собой начали слипаться.
И тогда меня посетило довольно странное видение… некая смутная греза, не имевшая сколь-нибудь уловимой связи с миром привычных вещей. Мне почудилось, будто я увидел огромный храм на илистом берегу, под светло-малиновым небом, которое целая троица циклопических солнц наполняла своим сиянием. Может, это и не храм был, а нечто вроде гробницы, но стены этого сооружения отличались экзотическим цветом – оттенком между синим и фиолетовым. Под самыми облаками я различил силуэты неких летучих бестий; их кожистые крылья производили звуки хлопающего на ветру паруса.
Я подступил поближе к каменному исполину, и передо мной замаячил жутко высокий дверной проем. Внутри этого темного портала кружились какие-то тени – существа из дыма или эфира, передвигавшиеся странными хаотическими рывками. Следя за их метаниями, – что за необычный способ менять свое местоположение в пространстве! – я все больше и больше пугался непонятно чего, холодные пальцы будто сдавливали сердце. Казалось, вот-вот одна из этих теней выпростается навстречу мне из тьмы – и я погибну, буду затянут в это чернильное нутро, насильно втащен в кошмарный мрак; и что там, во мраке, со мной произойдет – вопрос, на который совершенно не хотелось искать ответа. Не в силах отвести взгляд, я обратил внимание на три влажных проблеска там, где мрак особо плотно сгущался, – один, второй, третий… То явно были глаза чего-то огромного, безымянного, притаившегося во тьме. Эта огромная тень шелохнулась… очертания ее немного прояснились…
И мой страх нашел дорогу наружу, вылившись в дикий перепуганный вопль. Страх мой знал: передо мною был манифест окончательного распада, сущий ад, даже хуже смерти.
Крик моментально рассеял наваждение. В следующий миг глазам моим предстала округлая крона и самое обычное, земное небо. Я приподнялся на локтях, дрожа; холодная испарина выступила у меня на лбу. Хотелось вскочить – и побежать прочь, быстро, подальше от этого одинокого дерева на холме, но я подавил абсурдный порыв и сел, силясь собрать мысли воедино. Никогда мне не снилось ничего столь реалистично-ужасающего! Что же навеяло этакий дурной сон? Разве что те книги по Древнему Египту, которые я брал почитать у Тевна… Я отер пот с лица и отметил, что уже настало время обеда. Однако мне почему-то совсем не хотелось есть.
И тогда меня осенило: следует сфотографировать дерево и показать Тевну. Возможно, такое необычное открытие совсем рядом с его вотчиной поможет ему выплыть из пучины привычного академического безразличия. Может, стоит рассказать ему и о сне, увиденном мною здесь. Достав фотокамеру, я сделал шесть детальных снимков дерева и некоторых подробностей пейзажа, обозримых с высоты, на которой находился; заснял я и одну из поблескивавших снежной шапкой вершин – если вдруг захочу возвратиться на это место, она послужит мне неплохим ориентиром. Покончив со съемкой, я вернулся к своей мягкой травяной перине. Было ли это место под сенью дерева напитано некими чужеродными чарами? Я чувствовал, что совершенно не хочу его покидать.