Глянув вверх, в густую крону, я полуприкрыл глаза. Ветерок гулял в ветвях, и тихое перешептывание листвы убаюкивало, погружая в безмятежное забытье. И вдруг сызнова перед глазами моими развернулась перспектива малинового неба с тремя солнцами. Три тени падали на землю! Вновь в поле зрения попал гробничный храм, насыщенный фиолетовый нарыв – казалось, будто я лечу по воздуху к нему, как душа без тела, попутно оглядывая чудеса этого захватывающего безымянного мира. Причудливые дугообразные карнизы здания вселяли в меня безотчетный страх, намекая, что этот пейзаж не лицезрел доселе ни один смертный, пусть даже и в самых дерзких прозрениях.
Огромная арка тьмы – высокий проход в храм – снова встала передо мной, и на этот раз я был-таки протащен через нее – в черное ничто, коему ни края, ни конца не наблюдалось. Я увидел пустоту, не подлежащую описанию моими языковыми средствами, – безоглядную и бездонную пропасть, где формы без имени и существа без плоти, столь же неуловимые и призрачные, как туманы, поглотившие Шамбалу, вели свою темную игру, рожденную не то безумием, не то горячкой. Моя душа сжалась. Я был ужасно напуган – кричал и вопил, чувствуя, что скоро сойду с ума, и затем, в этом амоке, бежал и бежал, не понимая, от чего так стремлюсь спастись. Этот отвратительный храм пустоты отпустил меня – и все же я понимал, что теперь должен буду, если не случится какого-нибудь чуда, явиться опять…
Я открыл глаза. Крона дерева больше не нависала надо мной. Я растянулся ничком на каменистом склоне, весь исцарапанный и помятый, будто после прорыва через густые заросли терновника. Стоило мне встать, как все тело протестующе заныло. Место было мне знакомо – с этого гребня глазам моим впервые открылась та «опаленная» земля! Да я, видать, не одну милю одолел бегом, притом в полнейшем беспамятстве. Хорошо хотя бы, что того дерева более не было видно. Брюки мои были разодраны на коленях – стало быть, часть пути я и вовсе прополз, точно зверь.
Я взглянул на солнце. Поздний вечер! Где я был? Я выхватил свои часы – их стрелки твердо замерли на тридцать четвертой минуте одиннадцатого.
– Значит, снимки у тебя все-таки есть, – полным сомнений голосом уточнил Тевн.
Я выдержал пытливый взгляд его серо-стальных глаз. После моего бегства из Адского акра успело минуть три дня. Я, как и намеревался, пересказал ему сон, увиденный под сенью дерева на холме, но Тевн, хладнодушный и практичный историк, только посмеялся надо мной.
– Снимки есть, – ответил я. – Напечатаны вчера вечером. Я их пока не смотрел. Изучи их как следует, если вообще что-то проявилось, – тогда поймешь, что я не приукрашивал.
Улыбаясь довольным котом, Тевн попивал кофе. Я вручил ему запечатанный конверт, и он, сломав печать, вытряхнул фотокарточки на стол. При взгляде на первую же он мигом перестал улыбаться так, точно мир был обязан ему жизнью. Рука с недокуренной сигаретой потянулась к пепельнице.
– Бог мой, старина, ты только погляди на это!
Я схватил глянцевый прямоугольник. Это был первый снимок дерева, сделанный с расстояния пятидесяти футов или около того. Причина волнения Тевна ускользнула от меня. Вот оно стоит – одинокое дерево, открытое всем ветрам; под ним – травяной подол, на который я прилег там отдохнуть, а вдалеке виднеются горы со снежными шапками.
– Вот оно, – произнес я, – доказательство моей истории.
– Приглядись, – сухо обронил Тевн, – к теням. Их по три штуки на всякий камень и куст… и на дерево тоже!
Именно. Под деревом, раскинувшись веерообразно, лежали три накладывавшиеся друг на друга тени. Внезапно я понял, что само дерево выглядит довольно-таки аномально. Его крона казалась слишком пышной, будто не сложенной из листьев и ветвей, а напыленной сверху в виде какого-то темно-зеленого тумана. Узловатый ствол покрывали безобразные утолщения и наросты, похожие на грибки или паразитов очевидно животной, а не растительной природы. Тевн положил фотокарточку в центр стола.
– Здесь что-то не так, – пробормотал я. – Дерево, которое я видел своими глазами… оно не выглядело и вполовину так отвратительно, как эта вот… вещь!
– А ты уверен? – спросил Тевн. – Дело в том, что ты, возможно, увидел много таких вещей, которые на этом фото и вовсе не отобразились.
– Может, и так, но поверь мне: будь дерево таким, я бы и близко к нему не подошел!
– Тут загвоздка. Есть в этом пейзаже что-то несуразное, а что – не пойму. Это дерево… я не понимаю, в чем его особенность. Какое-то оно мутное, неясное, слишком фальшивит, чтобы быть реальным. – Он нервно забарабанил пальцами по столу, вновь схватил конверт и быстро просмотрел оставшиеся фотографии.
Я потянулся за снимком, который он отложил, и почувствовал себя странным образом неуверенно и непривычно, когда мой взгляд изучил каждую его деталь. Цветы и сорняки торчали под разными углами, некоторые травы росли самым причудливым образом. Силуэт дерева местами будто уходил в какую-то дымку, в зону тусклости, где его уже не так-то и просто было различить, зато небывалой четкостью на снимке обладали мощные корневища и полусогнутые стебли растущих поблизости цветов – те, казалось, должны были вот-вот обломиться после воздействия неведомой силы, но отчего-то все еще держались. И эти мультиплицирующиеся, перекрещивающиеся тени… Все они не давали мне покоя, будучи очень длинны или, наоборот, даже короче цветочного стебля, – подобная иррациональная дисгармония резала глаз, но я не помню, чтобы пейзаж коробил меня вживую, а не на снимке. Несомненно, он обладал неким мрачным свойством узнавания – скрыто намекал на нечто вполне реальное, но столь же далекое, как звезды в утреннем небе.
– Ты говорил, тебе приснились три солнца? – вырвал меня из раздумий голос Тевна.
Я кивнул, откровенно озадаченный. И тут меня осенило. Мои пальцы слегка дрожали, когда я снова взял фотографию. Мой сон! Ну конечно!
– Другие фото точно такие же, – заметил Тевн. – Местами абсурдно четко, местами – будто засвечено. Хотелось бы увидеть это твое дерево вживую – уверен, тот пейзаж горазд на самые странные умонастроения для наблюдателя, если на него настроиться должным образом. А здесь – так, отпечаток на бумаге… хотя, может, если смотреть долго…
Некоторое время мы просидели в тишине. Внезапно мне пришла в голову идея, вызванная странным, необъяснимым желанием снова посетить дерево:
– Почему бы не пройтись туда прямо сейчас? Уверен, до сумерек мы поспеем.
– Лучше и не пытаться, – задумчиво ответил Тевн. – Да и сомневаюсь я, что ты смог бы найти это место снова, даже если бы захотел.
– Вот уж нелепица какая, – отмахнулся я от его слов. – Да тут на одних этих снимках полно хороших ориентиров.
– С чего вдруг, скажи мне, они кажутся тебе «хорошими»? Ты узнаешь хоть что-то?
Оказалось, он сверхъестественным образом прав: внимательно отсмотрев всю серию фотокарточек, я вынужден был признать, что странный эффект, проступивший на них, до неузнаваемости исказил все ландшафтные черты. Тевн что-то пробормотал себе под нос и злобно затянулся новой сигаретой.
– Совершенно нормальная… ну, или почти нормальная фотография местности, словно явившейся из ниоткуда. Увидеть горы на такой высоте… невероятно! Постой-ка…
Он пружинисто поднялся со своего места и покинул комнату. Я слышал, как он мерял шагами отведенное под библиотеку помещение, время от времени замысловато бранясь. Но вот Тевн явился снова, с потрепанной книгой в кожаном переплете под мышкой. С большой осторожностью открыв ее ближе к середине, он принялся пробегать глазами тонкие строки, отпечатанные в старинной, с засечками на буквах, готической манере.
– Что там у тебя? – осведомился я нетерпеливо.
– Раннеанглийский перевод «Летописи Наф» от Рудольфа Ярглера, немца-мистика и алхимика, опиравшегося на трактаты Гермеса Трисмегиста, древнего языческого провидца-египтянина. Вот отрывок, который может показаться тебе интересным и поможет понять, насколько то, с чем мы столкнулись, далеко от привычной нам природы:
В год Черной Козы над селением Наф простерлась голодная тень,
Чумная напасть, коей здесь, на Земле, ни названья, ни имени нет.
Прельстивым виденьем маня, завлекая, людей испивала до дна,
От них только тело без мысли, с ночной чернотою в уме, оставляла она.
Не видели люди того, что их гложет, – ведь облик заимствует враг
Из жизни привычной, из мира людского, читая подсказки в умах.
Лишь в Мире Трех Солнц виден враг без утайки, без сонма прельстивых личин —
Но смертью покаран, воистину, всякий, кто в Мир тот беспечно ступил.
Но если дерзнет кто узреть облик вражий, при этом оставшись в живых, —
Избегнет ужасной судьбы тот отважный, и враг обличенный сбежит
В покров темноты, ведь оттуда он родом.
Но в том преуспеть может тот,
Кто геммой владеет жреца Ка-Нефера из храма – с ней лавр его ждет.
Та гемма утеряна Френесом, ужас избывшим и канувшим прочь,
Стенанья и плач посему слышны в Нафе, не тише ни денно, ни в ночь.
Но тень уж насытилась, спит ее голод, не ропщут раскаты грозы —
До самой поры, пока вновь не настанет в селенье год Черной Козы.
Я недоверчиво воззрился на умолкшего Тевна.
– И что всё это должно значить?
– Ничего особенного, – ответил он, – если не брать в расчет, что, судя по всем этим старинным преданиям, «год Черной Козы» – время, когда гости из потусторонних измерений особенно часты, ненасытны и бедоносны, – как раз настал. Мы не знаем, как эти гости себя проявят, но есть повод думать, что странные видения и галлюцинации напрямую с ними связаны. Не нравится мне то, с чем ты столкнулся, да и эти фотографии ничего хорошего не сулят. Думаю, дело плохо, и заранее предупреждаю: будь поосторожнее. Но сначала надо попытаться