Какое-то время я злорадствовал над открывшейся перспективой, а затем, выступив резко вперед, обрушил тяжелый канделябр на его склоненную набок голову. Височная кость глухо хрустнула, забила вверх кровь – и этот демон скатился на пол с раскроенной головой. Я не испытал никакого раскаяния в том, что лишил человека жизни подобным образом. Озираясь среди отвратных, едва различимых в темноте экспонатов, демонстрирующих его хирургическое кудесничество в разной степени завершенности и сохранности, я убедился в том, что душа Эндрюса погибла и без моего участия. Он зашел слишком далеко в своих деяниях, чтобы продолжать жить, и, будучи жертвой его чудовищного опыта – а теперь я даже не сомневался, что именно ею и стал, – я имел полное право разделаться с ним.
Однако с Саймсом будет не так просто, ведь лишь необычайно благосклонная фортуна помогла мне застать Эндрюса врасплох. Когда я наконец добрался до спальни дворецкого, сам не свой от патологичного утомления, было ясно как день: потребуются все оставшиеся силы, чтобы подвести под судилищем черту.
В покоях старика царила кромешная тьма – они располагались с северной стороны особняка, – но он, должно быть, распознал мой силуэт в дверном проеме. Саймс разразился хриплой бранью, и я запустил в него подсвечником прямо с порога. Отчетливый звук удара сообщил мне, что я на верном пути, и я метнулся вперед, на несмолкающий вопль. События, последовавшие за этим, смешались и затуманились в памяти; помню только, как боролся с этим человеком, как сдавил его горло и стал выжимать жизнь, как воду из тряпки. Успев не единожды страшно проклясть меня, Саймс вскоре перешел на мольбы о помиловании – и с ними на устах слуга и отошел в мир иной вослед за господином. В тот безумный момент я едва ли осознавал собственную силу.
Отступая из затемненной комнаты, я спотыкаясь добрался до двери на лестницу, протиснулся в нее и с грехом пополам достиг площадки внизу. Свет не горел, единственным его источником служили лунные лучи, проникавшие из узких окон в холле. Но я двинулся рывками по холодным, влажным каменным плитам, шатаясь от ужасной слабости, – и вот, после долгих поисков и блужданий в темноте, показалась ведущая на свободу дверь.
Смутные воспоминания, фантомы теней обуяли меня в ветхом пассаже, который я каким-то небывалым усилием преодолел: некогда дружественные и понятные, ныне же – бесконечно чуждые, незнакомые; я замедлил шаги в приступе чего-то большего, нежели просто страх. Ненадолго я застыл в тени мощного каменного особняка, окидывая взглядом освещенную диском луны тропу. Одолеть четверть мили отсюда до обители моих предков – не бог весть какая задача, но и такой путь казался непомерно долгим, не раз и не два я почти отчаялся пройти его целиком.
Наконец я приспособил корягу в качестве трости, и извилистая дорога пошла в уклон. Впереди, на расстоянии всего в несколько десятков родов[84], высился обветшалый дом, где жили и умирали мои предки. Его башенки казались миражами, вылепленными из мглы, а черная тень, отбрасываемая им на бугристый склон холма, трепетала и колыхалась, будто сотканный из материи снов креп. Этот памятник архитектуры полувековой давности, приют всех членов моего рода, старых и молодых, я оставил много лет назад ради проживания на пару с фанатиком Эндрюсом. В ту роковую ночь дом пустовал – и я надеюсь, что таким ему быть и впредь.
Каким-то чудом я достиг старого поместья, хотя совсем не помню второй половины своего пути. Семейное кладбище прилегало к нему почти вплотную – пристанище мха и рассохшихся под весом лет надгробных плит, так страшившее меня совсем недавно. Теперь же, поравнявшись с собственным могильным камнем, я ощутил себя на положенном мне месте… но нахлынули с новой силой и оставленность, и отрешенность от собственного тела, коих я сполна вкусил, будучи на одре. Мысль о том, что конец близок, одаряла абсурдной негой, и я купался в ней, не пытаясь разобраться в иных эмоциях, покуда вскорости мне не открылся весь подлинный ужас собственного положения.
Могилу свою я нашел интуитивно – и опознал по недавно уложенным пластам дерна: щели меж ними еще не укрыла трава. В лихорадочной спешке я раскидал дерн и взялся разгребать голыми руками сырую яму, оставшуюся после удаления поросли с корнями. Не берусь сказать, сколько времени я провел, царапая азотистую почву, но пальцы наткнулись-таки на крышку гроба в какой-то момент; пот лил с меня в три ручья, ногти до крови ободрались и расщепились.
Наконец я выбросил за край ямы последний ком рыхлой земли и дрожащими руками потянул на себя тяжелую крышку. Она слегка поддалась, и я был готов полностью открыть ее, когда тошнотворный запах ударил мне в ноздри. Я в ужасе выпрямился. Неужели какой-то идиот поставил мою надгробную плиту не на ту могилу, заставив меня откопать еще одно тело? Ибо, конечно, только оно и могло быть источником ужасной вони. Понемногу меня начали одолевать зловещие сомнения, я выкарабкался из ямы и еще раз пригляделся к новехонькому надгробию – с моим именем на нем. Значит, я не ошибся… вот только что за пройдоха закопал здесь еще чьи-то останки?
Само по себе в мозг ворвалось несказанное озарение. Запах, несмотря на его мерзость, казался знакомым – ужасающе знакомым… Мог ли я довериться своим ощущениям, столь дурной догадке? Шатаясь и чертыхаясь, я снова спрыгнул в черную каверну и, подсвечивая себе спичкой, полностью расчистил продолговатую крышку от земли… Огонек вдруг погас, будто схваченный злой рукой, а я бросился прочь из этой проклятой дыры, исступленно, в страхе и отвращении голося.
Вновь обретя способность соображать, я понял, что лежу пластом у дверей в особняк моих предков. Сюда я, похоже, приполз после невероятного происшествия на фамильном погосте. Брезжил рассвет; я неспешно встал, отворил старую дверь и вошел в дом, который не слышал ничьих шагов все последнее десятилетие и даже сверх него. Лихорадка глодала мои грубые кости, едва удавалось устоять на ногах, но кое-как я всё же преодолел один за другим тусклые запущенные коридоры и пролеты – и добрался до своего кабинета, много лет назад покинутого.
Когда взойдет солнце, я спущусь к пруду под старой ивой подле кладбища и утоплюсь в нем. И тогда ничьи глаза никогда не узрят того кощунства, что продлило мою жизнь на срок сверх отпущенного свыше. Не знаю, какой пойдет слух, когда мою разоренную могилу найдут, но молва не обеспокоит меня, коль скоро я сумею найти забвение – и избавление от того, что нашел там, на старом родовом кладбище.
Теперь я знаю, почему Эндрюс был таким скрытным в своих действиях; таким лютым и злорадным в своем отношении ко мне после моей искусственной смерти. Он всё время считал меня образцом – живой демонстрацией своего высокого хирургического мастерства, шедевром попрания врачебной морали… предметом извращенного искусства, которым мог любоваться только он один. Вряд ли я узнаю, где именно Эндрюс раздобыл то другое, соединенное со мной, когда я беспомощно лежал в его доме, – думаю, привез с Гаити вместе с дьявольским эликсиром-анестетиком. Как бы там ни было, эти длинные волосатые руки и непропорционально короткие ноги мне чужды – равно как и чужды всем естественным и благоразумным законам человечества. Мысль о том, что моя голова промучается еще какое-то время, пришитая к этому нечто, – отдельная боль.
Теперь я могу только желать того, что когда-то было моим; того, что каждый человек, благословленный Богом, должен иметь после смерти; того, что я увидел в тот ужасный момент на древнем кладбище, подняв крышку гроба, – моей собственной[85] сморщенной, успевшей разложиться, обезглавленной бренной оболочки.
Перевод Григория Шокина
По признанию многих исследователей творчества Лавкрафта, этот рассказ, датируемый 1935 годом, – самый удачный из трех написанных в соавторстве с Дуэйном Раймелом. Раймел утверждал, что текст более чем наполовину принадлежит ему, но с учетом того, что с момента публикации рассказа в 1937 году в “Weird Tales” (январь) он так и не создал ни одного даже приблизительно схожего стилистически произведения, а также отказался возобновлять соавторские права на этот текст в 1990-х, есть все основания утверждать, что Лавкрафт играл в написании произведения ведущую роль. Определенную трудность для русского перевода создает оригинальное название “The Disinterment”. Его альтернативные переводы малоудачны: «Восставший из могилы» уходит от единословной лаконичности оригинала и звучит слишком «кричаще», в духе локализации названия стандартного фильма ужасов; «Эксгумация» сохраняет единословность, но не передает «ритуальный» оттенок подразумеваемого действа, предпочитая неокрашенный эмоционально, отстраненный медицинский термин. Во избежание раскрытия сюжетных перипетий истории обоснование выбранного варианта будет раскрыто в сноске далее по тексту, ближе к концу рассказа.
Каменный человек
Бен Хейден всегда слыл настойчивым малым. Стоило ему узнать о странных статуях в горах Адирондак – и вот уже ничто не способно удержать Бена от того, чтобы пойти на них взглянуть. В течение многих лет он оставался лучшим из моих друзей: я – Дамон, он – Пифей[86]. И что мне оставалось, когда решение искать статуи было окончательно принято? Только отправиться за компанию с ним, держа нос по ветру, словно чуткий колли.
– Джек, – спросил он, – ты знаешь Генри Джексона? Того типа, что живет в хижине за озером Плэйсид, – он болен тяжким недугом легких и как-то раз буквально свалился с ног от кашля с кровью. Сейчас он выглядит почти здоровым, горный воздух здорово помог ему – и ему есть что рассказать о кое-чем дьявольски странном в тех краях. Он набрел там на кое-что любопытное и до сих пор не уверен, как к этакой находке относиться.