что однажды он принес в жертву на Грозовом Холме. Порочный насквозь человек! Четыре раза я бежала, но он все время отлавливал меня и избивал до полусмерти. Кроме того, у него была своего рода власть над моим сознанием и даже над волей моего отца.
А что до Артура Уиллера, то мне нечего стыдиться. Да, мы полюбили друг друга, но отношения наши были чисты. С тех пор, как я покинула отцовский дом, он был первым, кто отнесся ко мне по-доброму. Он хотел вырвать меня из лап этого поганца. Артур несколько раз говорил с моим отцом и собирался помочь мне уехать в западные штаты. А потом, когда я разведусь, мы хотели пожениться.
С того самого момента, как Дэн запер меня на чердаке, я решила, что непременно его убью, когда освобожусь. На ночь я всегда приберегала яд, надеясь, что сумею выбраться, подкрасться к нему, когда он спит, и свершить расправу. Поначалу он просыпался, едва я начинала дергать дверной замок и шатать рамы окон, но со временем стал больше уставать и крепче спать. Я легко узнавала по храпу, бодрствует он или нет.
Сегодня ночью он спал так крепко, что не пробудился, даже когда я выломала замок. Мне было тяжело спускаться по лестнице с моим параличом, но я все-таки смогла. Он сидел в кресле и спал. На столе лежал его дневник, рядом горела лампа. В углу висел ремень из сыромятной кожи, которым я была не раз бита; им-то я как можно крепче привязала Дэна к стулу, а шею перетянула так, что в глотку стало можно влить что угодно – не сплюнет.
Он проснулся, когда дело было почти сделано, и, по-моему, сразу понял, что пропал. Стал грозить и проклинать, пытался бубнить какие-то дикарские заклинания, но я заткнула ему рот полотенцем. Увидела дневник, за писанием которого он заснул, прочла. Дрожала от негодования и ужаса – просто в голове не укладывалось, насколько он низок. После этого я три часа подряд высказывала этому дьяволу все что о нем думала: и то, что накопилось за долгие годы моего супружеского рабства, и то, что думаю про его писанные откровения.
Когда я закончила речь, он был уже фиолетовым и, кажется, почти потерял сознание. Тогда я взяла воронку с посудной полки и, проредив кляп, вставила ее ему в рот. Он знал, что я собираюсь делать, но противиться не мог. Я взяла ведро с отравленной водой и без колебаний вылила добрую половину в воронку.
Должно быть, доза была очень большая: почти сразу этот зверь начал коченеть и превращаться в однородную серую глыбу. Через десять минут он окончательно затвердел. Ни за что на свете не прикоснулась бы к нему, но пришлось вынимать воронку изо рта. Жесть звякнула, задев его губы, – ужасный звук! Заставить бы подонка умереть более мучительной и медленной смертью. Но и такой достаточно.
Больше мне добавить нечего. Я наполовину парализована, а после убийства Артура мне и вовсе нет причины жить. Я довершу дело, выпив остаток яда, но сперва положу тетрадь Дэна туда, где ее можно будет без труда найти. Через четверть часа я превращусь в изваяние. Мое единственное желание – быть похороненной рядом со статуей, которая была Артуром, когда ее найдут в той пещере, где ее оставил мой муж. Бедный доверчивый Рекс должен лежать у наших ног. Что до каменного дьявола, привязанного к стулу, – в высшей степени безразлично, как с ним поступят.
Перевод Григория Шокина
Рассказ написан летом 1932-го и опубликован в октябре того же года в журнале “Weird Tales” совместно с Хэйзел Хилд. Как и «Из древности», обыгрывает тему превращения живой материи в камень или минерал, но, по воспоминаниям Хилд, в данном случае большая часть текста принадлежала ей. Нет причин не верить такому заявлению – «Каменный человек» написан в более раскованной, чем обычно свойственно прозе Лавкрафта, манере, изобилует диалогической речью, в предфинальный момент фокусируется на проблемах и восприятии женского персонажа.
Пока моря не высохнут до дна
Лежа на вершине выветренного отвесного утеса, человек пристально всматривался в долину. Со своей позиции он мог обозревать даже самые дальние дали. Нигде, впрочем, не различалось и малейшего движения – ничто не тревожило пыль равнин и песок давным-давно иссякших русел рек, по которым когда-то мчались бурные потоки молодой Земли. К этому времени, отмеченному завершением длительного пребывания человечества на планете, зелени почти не осталось. За эоны, коим несть числа, засухи и песчаные бури опустошили земли. Деревья и кустарники уступили место скрюченной, низко стелющейся поросли, продержавшейся долго, но все равно в итоге сгинувшей под натиском грубой проволочной травы, созданной причудами свыкшейся со всем эволюции.
Неубывающая жара, по мере того как Землю притягивало все ближе и ближе к солнцу, беспощадно иссушала и губила все и вся. Запустение пришло не сразу – перед капитуляцией жизни минули века отчаянных приспособительных преображений, поначалу коснувшихся людей и медленно изменявших их в угоду неуклонно растущей температуре воздуха. И все же настал день, когда люди больше уже не могли выносить раскаленные города без вреда для себя. Тогда-то и началось последовательное отступление – неторопливое, пока еще планомерное. Города и поселки вблизи экватора, естественно, покидались первыми, однако черед дошел и до прочих. Человек, размякший и изнуренный, более не мог противостоять безжалостно усиливавшемуся зною. Неспешная естественная эволюция – плохой союзник в борьбе, и спасительные изменения попросту не успевали толком сформироваться.
Тем не менее не сразу огромные города на экваторе перешли во власть одних лишь пустынных пауков и скорпионов. Поначалу многие жители бросили все свои силы на разработку теплоотражающих экранов и костюмов, спасавших от жары. Отринув страх, они экранировали от захватнического солнца часть строений и создали миниатюрные безопасные мирки, где даже не возникало надобности в спецкостюмах. Они изобретали невероятно хитроумные устройства, благодаря чему какое-то время могли по-прежнему обитать в приходящих в упадок высотках, надеясь таким образом продержаться на обжитых землях, пока зной не спадет. Многие не верили предупреждениям астрономов и ожидали, что былая благодать умеренного климата возвратится снова. Но однажды подданные Дафа[87], из нового города Нияра, подали сигналы в Юанарио, свою столицу с незапамятных времен, но не получили ответа от горстки ее жителей. Когда разведчики пришли в тысячелетний город из соединенных мостами высоток, то застали там лишь тишину. Даже разложившихся тел не осталось: ящеры-падальщики – весьма проворный народец.
Только тогда люди окончательно признали, что эти города для них отныне потеряны и придется навсегда отказаться от них в пользу природы. Последние заступники пламенеющих земель бросили свое безрассудное бдение на форпостах, и полная тишина воцарилась меж высоких базальтовых стен тысяч опустевших городов. Канули в прошлое суетные людские потоки, людские празднества – и на лике новорожденной пустыни, чья шершавая кожа никогда не знала капель дождя, брошенные дома, фабрики и прочие оставленные постройки смотрелись уродливыми волдырями. Зной все прибывал и прибывал.
Впрочем, многие земли солнечная болезнь временно пощадила. Уже скоро беженцы – те, кто вынес тяготы переправы, – ушли с головой в обустройство на новых местах. Века нового процветания шли, и тени заброшенных городов на экваторе постепенно предавались забвению, обрастали причудливыми легендами. Лишь немногие помнили о том, что седой миф был некогда былью – и покосившиеся высотки стояли ровно, и кактусы не росли прямо на улицах.
Людская природа осталась прежней: были и преступно долгие войны, и мирные времена (к чести новых людей, куда более длительные). Солнце все росло в небе по мере не приостанавливавшегося ни на секунду продвижения Земли к породившему ее вечность назад пылкому горнилу.
Через некоторое время пустынная погибель расползлась за пределы уже центрального пояса. Южный Ярат вытлел в необитаемую пустыню – а вслед за ним и север. В Перрате и Бейлине, этих древних городах, где века застыли в раздумьях, если и возникало какое-то движение, то лишь чешуйчатых форм вроде полозов и саламандр; а вскорости и в Лотоне последним звуком сделалось эхо спорадических обрушений древних шпилей и опутанных сетью трещин куполов.
Размеренно, всеобще и неумолимо продолжалось выселение людей из краев, испокон веку бывших для них родными. Не уберегли ни один клочок земли в пораженном поясе, и человеческий род вновь стал кочевым. Массовое бегство из городов – то была эпическая, колоссальная драма, фабула которой для ее актеров так и осталась нераскрытой. Перемены растянулись не на годы и даже не на века, но на тысячелетия. Потребовались не годы и даже не столетия – миллиарды лет безжалостных изменений. Курс бедствия не изменился – все то же угрюмое, неизбежное и жестокое опустошение.
Сельское хозяйство сошло на нет: планета стала слишком засушлива для кормовых культур. Проблему разрешили посредством искусственных суррогатов, довольно скоро распространившихся повсеместно. И по мере оставления насиженных мест, что помнили великие деяния смертных, вызволяемые переселенцами ценности все мельчали и мельчали. Предметы громаднейшей значимости бросали в мертвых музеях на произвол веков, и в конечном счете наследие прошлого оказалось преданным забвению. Вместе с вероломной жарой наступило и вырождение – как физическое, так и культурное. Люди жили в комфорте и безопасности столь долго, что исход из прежнего окружения обернулся для них тяжким ударом. Происходящее отнюдь не воспринималось флегматично – повергала в ужас одна лишь медлительность событий. Всеобщая деградация и невоздержанность не заставили себя долго ждать; органы власти упразднились, и цивилизация неприкаянно снисходила к первобытному строю.
Когда же спустя сорок девять веков после начала распространения знойной погибели из экваториального пояса все Западное полушарие обезлюдело, хаос стал всеобъемлющим. В заключительных эпизодах этого колоссального, умопомрачительного переселения уже не оставалось и намека на какой-либо порядок и благопристойность. Бок о бок с кочевниками ступали безумие и неистовство, и фанатики заходились воплями о грядущем конце для всех.