Отныне человечество представляло собой жалкие остатки прежних народов и бежало не только от господствующей жары, но и от собственного упадка. Те, кто еще мог, спешили на север и в Антарктику, прочие погрязали в невообразимых вакханалиях, легкомысленно отмахиваясь от надвигавшейся катастрофы. В городе Борлиго устроили массовую казнь новоявленных пророков, так и не дождавшись исполнения их предсказаний. Неверящие считали бегство на север излишним и совершенно не страшились прогнозируемой гибели. Конец всех этих ничтожных и вздорных созданий, замысливших бросить вызов природе, наверняка был ужасен. Однако обугленные, выжженные города хранят молчание.
Все эти события, впрочем, навряд ли достойны упоминания, ибо для размышлений имеются вещи и поважнее, нежели подобное многогранное и затянувшееся крушение сгинувшей цивилизации. На протяжении долгого периода настроение немногочисленных смельчаков, обосновавшихся на чуждых арктических и антарктических берегах – где в ту пору уже царил умеренный климат, прямо как на берегах южного Ярата в давнем прошлом, – было преисполнено унынием. И все же здесь люди получили передышку. Местная почва отличалась плодородностью, позабытые сельские ремесла вновь возродились. Впервые за долгое время появилось скромное, но вполне удовлетворительное воплощение утраченных земель, пускай даже и без огромных толп и величественных строений. Лишь скудные крохи человечества пережили эоны перемен[88] и населили рассеянные деревушки новейшего мира.
Сколько тысячелетий сохранялись благоприятные условия – неизвестно. Солнце не спешило вторгаться в последнее пристанище человечества, и по прошествии многих эпох в тех краях сформировалось племя крепких и сильных людей, утративших не только память, но и миф о старых, невозвратных землях. Сей новый народ не питал к мореплаванию особой страсти и понятия не имел об устройстве летательных аппаратов. Его приспособления были просты до крайности, культура – недалека от дикарской. Тем не менее такой образ жизни их всецело устраивал, и теплый климат они воспринимали как нечто естественное, само собой разумеющееся.
Неприхотливые земледельцы даже не подозревали о тех суровых катаклизмах, что ждали их впереди. Пока поколения сменяли друг друга, воды безбрежного непостижимого океана медленно убывали – все еще увлажняя воздух и сухую почву, но с каждым веком опускаясь все ниже и ниже. Пенящийся прибой по-прежнему ярко вспыхивал на солнце, и водовороты тоже пока еще кружили, однако над водными просторами уже нависал рок осушения. Впрочем, их убыль если и можно было распознать, то только при помощи куда более чувствительных расходомеров, нежели имевшиеся в распоряжении тех племен. Даже догадайся люди об отступлении океана, вряд ли это вызвало бы у них сильную тревогу или великое волнение, ведь потери были такими незначительными, а моря – столь огромными. Лишь с десяток сантиметров за несколько веков – но века шли за веками, сантиметры – за сантиметрами…
В конечном счете океаны на выжженном солнцем земном шаре исчезли, а вода стала редкостью. Человек постепенно расселился по всем арктическим и антарктическим землям, экваториальные же города, равно как и большинство поздних обиталищ, стерлись даже из смутных легенд.
И снова покой был нарушен – из-за скудных запасов воды, отыскиваемой лишь в глубоких пещерах. Однако и там ее было мало, и люди умирали от жажды, странствуя по отдаленным районам. Тем не менее гибельные изменения происходили столь медленно, что каждому новому поколению не верилось в рассказы родителей. У людей в голове не укладывалось, что когда-то жара была слабее, а воды всем хватало; не желали они и внимать предостережениям, что впереди еще более жестокие зной и засуха. И подобных настроений придерживались даже тогда, когда под лютующим солнцем остались задыхаться всего несколько сотен человеческих созданий – жалкая скученная группка вместо всех тех несметных миллионов, что некогда попирали ногами обреченную планету.
А потом сотни незаметно разменялись на десятки – десятки страдальцев, припавших к исчезавшей на глазах пещерной влаге и понимавших, что конец все же есть и он уже близок. Столь узок был ареал обитания землян, что никто из них в жизни не видал мизерных мифических ледников, что сохранились вблизи полюсов, если таковые действительно еще существовали. Впрочем, даже если бы запасы льда и имелись и человек знал бы, где их найти, все равно никому уже было не под силу добраться до них по нетореным дорогам.
Цепная реакция, не поддающаяся должному описанию, приведшая к депопуляции целой планеты, слишком грандиозна для охвата любого, даже самого смелого воображения. Из всех обитателей Земли эпохи благоденствия лишь единицы пророков и безумцев были способны постичь грядущее, уловить видения безмолвных мертвых земель и давным-давно опустевшего океанского ложа. Остальные не верили – как не верили и в тень перемен на планете, и в тень рока на всем людском роде. Ибо человек всегда мнил себя бессмертным хозяином природы.
Когда агонии старухи пришел конец, Улл побрел в благоговейном оцепенении меж раскаленных песков. Старуха была страшна как грех, сморщенная и сухая, будто мертвая осина. Ее лицо цветом уподобилось больной желтой траве, шелестевшей на горячем ветру, и она была страшно, преступно стара.
Так не осталось у Улла собеседницы, с которой можно было пошептаться о смутных страхах, поболтать о чем-то невероятном; товарища, чтобы делиться надеждами на помощь из поселений за горами, что упорно не желали себя выдавать. Ему просто не верилось, что в других местах больше никто не живет, ведь Улл был молод и питал какие-то надежды.
Вот уже много лет он только и знал что эту старуху по имени Младдна[90]. Объявилась та на одиннадцатом году его жизни, в день, когда все промысловики отправились на поиски пищи и больше не вернулись. Улл не помнил лица своей матери, знал только, что та умерла. Женщин вообще было мало в их мизерном племени – всего-то три: две старухи и совсем еще девчонка.
Когда стало ясно, что добытчики не возвратятся, великий стон пошел над племенем, и младшенькая покончила с собой, бросившись грудью на остро заточенный сук. Старики отправились рыть для нее неглубокую могилу – единственным инструментом им служили ногти. Улл был один, когда Младдна, уже тогда безобразно древняя, пришла к ним.
Карга опиралась на сучковатую жердь – бесценную реликвию из лесов прошлого, залубеневшую и затертую до блеска за годы блужданий. Она ни словом не обмолвилась, откуда взялась, просто проковыляла в пустую лачугу, пока хоронили самоубийцу. Там она дождалась возвращения двух других женщин, и те приняли ее без вопросов.
Минуло еще какое-то время, и все старцы, включая двух оставшихся женщин, один за другим слегали с хворями. Никого из них Младдна исцелить не смогла. В сравнении с ней, ужасающе древней, старики племени казались еще крепкими, но недуги сгубили их, а не ее. Улл остался наедине с незнакомкой. Он рыдал всю ночь, покуда потерявшая терпение Младдна не сказала ему, что сама умрет, если он не уймет свои стенания. Тогда Улл, вняв ее словам, утих – уж полного-то одиночества ему точно не хотелось.
С тех пор они жили вместе, собирая коренья для пропитания. Гнилые зубы Младдны плохо справлялись с едой такого рода, и Уллу приходилось отдельно разжевывать корни для старухи. Утомительная рутина поисков и монотонная работа челюстями – вот из чего слагалось его детство.
Теперь, в свои девятнадцать лет, он был сильным и крепким, а старухи просто не стало. Причин оставаться не имелось совершенно, так что Улл тут же принял решение отыскать мифические хижины за горами и поселиться с тамошними людьми. Брать с собой в дорогу ему было нечего. Оставив покойницу в лачуге, Улл закрыл за собой дверь, толком даже не зная зачем, ведь животные исчезли в округе вот уже много лет назад. Все еще пребывая в некотором оцепенении и страшась собственной отваги, он долгие часы брел по сухой траве и в конце концов достиг подножья первых холмов. День был в самом разгаре, Улл лез вверх, пока не выбился из сил, и наконец, изможденный, растянулся на склоне и предался раздумьям. Он размышлял об уйме разных вещей, дивился превратностям судьбы, страстно мечтал об обнаружении забытого поселения за горами… так его и сморил сон.
Когда он проснулся, небо уже усеивали звезды, и Улл чувствовал себя отдохнувшим. Теперь, когда солнце на какое-то время скрылось, он продвигался гораздо бодрее. На еду юноша почти не прерывался, задумав проделать путь как можно быстрее, пока отсутствие воды не станет совсем невыносимым. С собой запасов у него не было, поскольку последние люди держались одного места и не испытывали надобности уносить куда-либо драгоценную влагу, так что сосудов попросту не изготовляли. Улл надеялся достичь своей цели в течение суток, с тем избежав жажды, вот он и спешил в свете ярких звезд теплой ночи, то срываясь на бег, то переходя на трусцу.
Улл держал такой темп до самого восхода, но его по-прежнему окружали невысокие холмы, а три массивных горных пика все еще маячили впереди. В их тени он снова немного отдохнул, потом все утро продолжал восхождение – и в середине дня одолел первый пик, где и расположился на время и принялся разглядывать местность перед следующей грядой.
…Лежа на вершине выветренного отвесного утеса, человек пристально всматривался в долину. Со своей позиции он мог обозревать даже самые дальние дали. Нигде, впрочем, не различалось и малейшего движения – ничто не тревожило пыль равнин и песок давным-давно иссякших русел рек, по которым когда-то мчались бурные потоки молодой Земли…
Наступила вторая ночь, заставшая Улла среди скалистых пиков, – долина и место его предыдущего отдыха остались далеко позади. Он уже почти перевалил через вторую гряду, но все равно торопился. В тот день его обуяла жажда, и он горько раскаялся в проявленном безрассудстве. И все же не мог Улл остаться в той хижине с мертвой старухой, в полном одиночестве среди пустынь. Убедив себя в правильности избранного пути, он продолжил идти – выбиваясь из сил, но не сдаваясь.