рассверкался на всю степь.
Волчата сгрудились позади волчицы и Косматого, готовые в любой момент дать стрекача. Волчица тяжело дышала в закудланный бок вожака. Даже сам Косматый немного растерялся. Еще никогда не видел он, чтобы из рук человека вылетало сразу столько огней.
Однако замешательство в волчьей стае было недолгим. Опыт неисчислимых поколений, собранный в каждой клеточке тела Косматого, подсказал старому волку, что этого искрящегося необычного огня, пожалуй, не следует бояться. Искры разлетались из рук человека холодные и молчаливые, как звезды, а разве волки когда-нибудь боялись звезд? Не сопровождался огонь, вызванный человеком, и тем страшным громом, который убил многих родичей Косматого, не долетали искры до их временного стойбища, не обжигали волчьей шерсти, не пахло паленым. Искры падали, как звезды, а Косматый привык гонять под звездами. Он напружинил могучие мускулы своих челюстей, открыл пасть, хотел было завыть низким волчьим басом, но поборол это дурацкое желание, молча побежал за человеком, который медленно отходил от них, рассеивая веера красных искр. Волчица согнала с места перепуганных волчат. Стая снова пристроилась за человеком.
Он выиграл у волков самую малость: десяток с лишним метров. Стая снова шла за ним след в след, снова зловеще светили на него глазищи. Он шел, ослепленный искрами из-под кресала и волчьими фонарями, вымахивал кресалом, прижимал трут к кремню. Трут уже тлел довольно ярко, но Микола до сих пор не знал, зачем он его жжет. Разве ткнуть волку в пасть? Или поджечь на себе кожушок?
Чуть ускорил шаг, подмывало сорваться на бег, но хорошо знал, что от волков все равно не убежишь, и в то же время понимал, что они только и ждут, чтобы он выказал свой страх. Тогда мигом набросятся на него и… «Брехня!» — обливаясь холодным потом, подумал он. Рука с кресалом сделала холостой взмах: не попал по кремню. На миг опять очутился в раздолье заснеженной степи, глаза жадно скользнули по притемненной белизне снегов и… зацепились за что-то темное, округлое, загадочное. А впрочем, какая там загадочность! Микола обрадованно ударил по кремню, повернулся к волкам, сорвал, обжигая пальцы, клочок тлеющего трута, бросил его в самую середину стаи. Он знал, что темнеет впереди! Терновый куст, за которым в сотне шагов стоит старое высохшее дерево, всегда одинокое и печальное, но какое желанное в эту минуту для Миколы! Только продержаться бы еще эти несколько сот шагов! Добраться до дерева. Добраться!
Огонь прижег подвздошье самому меньшому волчонку. Тот от испуга и боли рванул в сторону, но волчица зорко следила за своими чадами и сразу же кинулась наводить порядок. Косматый упорно бежал вперед, не внимая тому, что делалось сзади, и совсем не пугаясь действий человека. У него теперь было преимущество над всеми: и над своими, и над человеком. Он знал то, чего не знал еще никто: ни волчица, ни человек, ни тем более глупые волчата. Он почуял то, чего не чувствовал еще никто: к человеку приближалось спасение. Как постиг это Косматый, он и сам не ведал, но ощущение было столь остро и безошибочно, что вожак решил напасть на человека без малейшего промедления. Косматый напряг свой толстый хвост, собрал в клубок могучие мускулы груди, сделал резкий прыжок прямо на дорогу и с бешеной скоростью проскочил мимо человека, ударив его ниже колен каменно-твердым хвостом. Не оглядывался назад, знал: от его хвоста падает все живое. Знал также, что волчица со своим выводком мгновенно доканает жертву, а уж он вернется только затем, чтобы съесть самый лакомый кусок, который принадлежит ему по праву старшего.
Умом Микола еще не постиг того, что произошло, но какая-то таинственная сигнальная система в его теле отреагировала быстрее, чем разум, ноги его напружинились так, что он словно врос ими в дорогу, и, когда повеяло мимо него волчьим духом, а под колени ударило будто тяжелым дубовым бревном, он только чуть пошатнулся, но не упал, устоял и еще увидел, как шарахнулась от него стая, устрашенная тем, что он не упал.
И тогда Микола, не раздумывая, что было силы кинулся вперед, туда, где должно было находиться спасительное дерево.
Косматый не озирался, он знал все, что происходило позади: и то, что человек устоял, и что стая пробежала мимо жертвы, напуганная небывалым случаем, и что человек бросился бежать.
Он немного растерялся. То ли был уже такой старый, что утерял силу его хвост, то ли имел перед собой невиданной силы противника? Но ощущал в своем, пусть и отощавшем от длительного голода, теле столько дикой силы, что немедленно одолел короткий наплыв растерянности и стал заходить новый круг, чтобы снова напасть на человека сзади. Забегал издалека еще и затем, чтобы дать стае догнать его; о том же, что человек побежал, не беспокоился: все равно его спасение было еще слишком далеко. Человек не знал этого и бежал просто гонимый страхом, он даже забыл про свои искры, он убегал растерянный и обессиленный, а Косматый наполнялся новой силой и новой уверенностью, вгонялся в синюю тьму снежной целины — единый безраздельный хозяин этих омертвевших просторов.
Волчица с волчатами догнала Косматого. Хотела укусить его в сердцах, но тот наддал ходу, все дальше углубляясь в ночь, шалея от полной безнаказанности за свои поступки, наслаждаясь властью, которую имел и над своей стаей, и над одиноким человеком там, на шляху, над той жалкой жертвой, которая, теряя остатки сил, бежала по скрипучему снегу, надеясь уйти от смерти, а на самом деле — приближая собственную гибель.
Уверенным молодым скоком шел Косматый впереди стаи, снова выходил на твердый шлях, выходил теперь уже намного своевременнее, чтобы разогнаться еще больше на твердом и сбить обессиленного человека. Все мускулы в его теле сбились в камень, он мчался, словно расстеленный над снегами. Но когда он уже должен был ударить всем телом, а потом еще добить жертву хвостом, ударился… в пустоту и от неожиданности пошел кувырком и заскулил, как побитый пес. А человек взлетел в темное, подсвеченное звездами небо и исчез там. Волчица перехваченным яростью горлом только сухо клекотнула и кинулась на ошалевшего от неудачи Косматого, готовая растерзать его. Волчата набежали сзади на помощь матери, но Косматый наконец вскочил на свои четыре, увернулся из-под клыков дружной семеечки и снова прыгнул на то место, где был перед этим человек. И он нашел его и только теперь понял, куда тот бежал. Человек висел на сухом дереве. Черный большой комок на невидимых в темноте ветвях. Косматый хорошо знал это дерево: не раз задирал возле него заднюю ногу. Но опыт не подсказал ему, что человек может спастись тут. Теперь имел этот опыт, да уже было поздно.
Коротко завыв, Косматый повел стаю в ночь.
В Миколе все оцепенело. Он сидел на ветке съеженный, весь захолодевший, замерший. Не удивился, когда волки ушли, знал только одно: жив, спасен, цел! Почему-то очень холодило правую пятку, но до пятки ли было в такую минуту!
Только когда услышал скрип саней по снегу, фырканье коней и людские голоса, стал понимать все: внезапное нападение волков, которые, верно, почуяли приближение саней, и их бегство после неудачи. Сани ехали быстро. Пара черных лошадей дружно бежала накатанным шляхом, на санях темнело несколько фигур, алели точки цигарок, слышался гомон. Оцепенение постепенно проходило.
Вот уже сани совсем близко. Смех на санях, короткое ругательство.
«Тпр-ру! Гляди, что за диво! А ну, пальни из ружья — удержится? Может, парашютист советский? Эй, ты! Руки вверх и падай на землю, туда твою перетуда, аж никуда! Ну, кому сказано!»
Микола упал перед самыми конскими мордами, сильная рука поволокла его к саням, в лицо ударило самогонным духом и махрой.
«Ты чей такой? Го-го, так это же Шепотов вылупок! От Великой Германии бежать задумал?»
«Да нет, то он на вербе груши рвал! Го-го-го!»
«А ну, скачи за лошадьми, погрейся чуток! Вьйо!»
Они гнали его за санями, потом, обессилевшего, бросили в сани, дали немного отдышаться, опять спихнули на снег. Когда проезжали над Стрижаковым оврагом, Микола, съежившись, прыгнул в сторону, упал, покатился в забитую снегом чащу. Сзади грохнули выстрелы, завопило, загоготало: «На тот свет! В волчьи зубы! Тю-тю-у-у! Га-га-га!»
А Микола катился, вскакивал на ноги, барахтался в слежалом снегу, опять катился ниже и ниже, к густому кустарнику, к замерзшему болоту, к волчьим логовам.
1
Росли там покореженные дубки, и сквозь них проглядывала мокрая рыжеватая земля, тощая и никчемная, — только такую землю могла оставить по себе проклятая война. Посреди дубков-уродцев тянулась в заветренное небо приземистая казарма из красного кирпича. С трех сторон, образуя неуклюжий четырехугольник казенных строений, примыкали к казарме здания учебных корпусов, оружейных складов, солдатского клуба, столовой, прачечной, бани. Четырехугольник плаца для строевых упражнений, гимнастический городок с непременным комплексом искусственных преград, аккуратные дорожки с зачерствевшим серым асфальтом, умело расставленные фанерные щиты с призывами и успокаивающим афоризмом «Тяжело в учении — легко в бою» — все было тут продумано до малейших подробностей, кроме одного: места застройки.
Железнодорожная станция была внизу, в долине, возле станции жались домики рабочего поселка, там было словно бы теплее, уютнее, там веяло людским духом. А тут, на этой круглой горе, искупанной в обжигающих злых ветрах, не хотелось оставаться и часа, так влекла своей обжитостью долина, дразнила обещанным теплом и покоем. В долине лежал жирный чернозем, из которого буйно и весело вырастали травы и кусты, раскидистые высокие деревья, сочные цветы. На ветряной горе даже не разобрать, чего больше: рыжей глины или острых серых камней, смешанных с глиной, и в рост ничто не шло, росло лишь кое-что и черт знает что, что-то колючее и косматое, что-то искривленное и непрочное; вот только дубки упорно держались кремнисто-глиняной почвы, пытались перебороть злые ветры, выгибались во все стороны, пробуя обмануть холодные ветряные течения, — да так и не могли ничего поделать, оставались навсегда изувеченными, карликовыми, несчастными.