Не спрашивая, он схватил автоматическую ручку, лежавшую на столе, подвинул к себе лист бумаги, увидел, что на бумаге что-то напечатано, перевернул ее чистой стороной, размашисто написал: «2X2=4».
— Вы же это знаете? — спросил и, не дожидаясь ответа, писал дальше столбики таблицы умножения и говорил-говорил, плел невероятную чушь, за которую его надо было бы сразу выбросить в окно или по крайней мере вытолкать за дверь, но майор еще никогда не имел дело с умалишенными, его немного даже заинтересовало это необычное приключение, поэтому он стоял молча и ждал, чем все это кончится.
— Ага, — выкрикнул между тем Кремер-Бремер, — вы еще не верите?! Так я вам докажу! Какое величайшее достижение нашего века? Безусловно, формула Эйнштейна Е = mc2. Формула закона относительности. Хотите, я передам ее суть с помощью одной лишь таблицы умножения? Берем m, то есть массу, за единицу, умножаем единицу на с, то есть на скорость света, которая, как известно, равняется тремстам тысячам километров в секунду, но мы для простоты возьмем только тройку, ибо нулей можем приписывать сколько угодно, тройку перед этим возводим в квадрат. То есть единица, умноженная на девять, будет сколько? Будет девять. Универсальное число. Самое большое непарное число первого десятка, то есть основа всех чисел. У китайцев оно священно. По-английски девять будет «найн». А по-немецки «найн» означает отрицание. Мистическое число, которое китайцы принесли из глубины тысячелетий, рождается снова для новой цивилизации в гениальной формуле Эйнштейна. Я принимаю это число. «Найн», то есть нет. Я говорю — нет! Вы меня понимаете?
Кларк молча указал на дверь. Он готов был разрядить в этого дурака пистолет. Секретарша, хорошо знавшая такие припадки бешенства у начальника, повернулась на хорошеньких ножках и исчезла. Кремер-Бремер не испугался, он даже, пожалуй, не обратил внимания на гневный жест майора. Опять усмехнулся тихо и извиняюще, опять поглядел на Кларка глазами тысячелетней скорби, сказал «нет» и пошел к двери.
Уже на пороге остановился и, не оборачиваясь к майору, выставил сзади себя обе руки. Растопырил пальцы, пошевелил ими, спрятал большой палец правой руки. Девять.
Кларк подскочил к двери, толкнул его в спину, выругался. Но дверь снова тихо приоткрылась, и в щель просунулись девять длинных худых пальцев, пальцы шевелились перед глазами американца, словно бы издевались над ним. Он бросился к ним, но они исчезли и уже более не появлялись.
Потом майор несколько раз встречал сумасшедшего то там, то тут, и тот всегда тыкал ему в глаза свои девять пальцев. Идиот! И почему никто не уберет его из города? Майор удивлялся немцам. Шумят, вспоминают свои победоносные походы, мечтают о крестовок походе против коммунизма, а у себя под носом не замечают паршивого еврейчика, который, вполне вероятно, просто прикидывается идиотом.
И надо же было именно сегодня опять встретить сумасшедшего. Он стоял посреди улицы, подняв руки, и машины объезжали его, как проказу. Еще издали майор понял: то же, что всегда. Один палец загнут, а девять неуклюжей щеточкой, поникшим, жалким частоколом торчат перед лицом у сумасшедшего.
Снова девять, снова «нет». Так не будет же этого! Пусть попробует заслониться немощным частокольчиком тощих пальцев на бессильных руках, которые уже две тысячи лет не знают тяжелого физического труда и не обрастают мускулами. Задавить! Чтобы и следа не осталось!
Разогнал машину и полетел прямо на ненормального. Не огибал его. Целился самой серединой радиатора в изломанную фигуру, обвешанную разноцветными побрякушками чужих идей и призывов. Надвигалось худое, синюшное лицо, как в кошмарном сне. Пальцы упрямо торчали перед лицом. Перед чьим лицом? Того, что уже, казалось, клонился навстречу радиатору (а радиатор раскрылялся, даже как будто выгибался дугой, чтобы охватить неожиданную жертву и впрессовать в свои металлические соты, как хилого мотылька), или перед глазами у него, майора Кларка, человека без нервов, без сердца, без иллюзий и без кошмаров?
Девять. Найн. Нет. Нет? Да, нет.
Руки уже не подчинялись ему, но ноги сработали сами, без малейшего вмешательства сознания. Заскрежетали тормоза. Машина, оставляя черные резиновые следы на асфальте, остановилась перед Кремером-Бремером, радиатор глядел теперь совсем в сторону, на тротуар, на широкие витрины магазинов, на живописную толпу прохожих, даже не обративших внимания на маленькое уличное происшествие, — мало ли случается больших и малых уличных происшествий в переполненном машинами высокоцивилизованном городе.
Сумасшедший держал кверху девять пальцев. Майор потер себя по лбу. Кожа была сухая, как старая бумага. Дал задний ход, объехал безумца, спокойно повел машину дальше, хотя внутри у него все клокотало. Заглянул на работу, повертелся там, не зная, за что приняться, накричал на своего заместителя капитана Хепси, никак не мог дождаться вечера, чтобы поехать к немке, к которой почему-то стал привыкать, находил в ней то, чего не мог найти нигде и никогда.
Поехал в военной форме, хотя всегда избегал этого. Но сегодня не имел ни времени, ни желания переодеваться, к тому же хотелось предстать перед Гизелой хоть раз но загадочным маленьким человечком, а майором всемогущественной американской армии, которая пока что (да еще и долго, наверное) является полным хозяином на этой поверженной земле.
Но пыл его был напрасен. На условный звонок (два длинных, один короткий) открыла не Гизела, как всегда, а служанка. Неприязненно взглянула на его сверкающие пуговицы, стояла перед майором, как каменная, не пускала дальше.
— Где хозяйка? — спросил небрежно Кларк.
— Наверху, у хозяина, — ответила служанка.
— Что? — подскочил к ней Кларк. — У хозяина? — Он вернулся.
— Вернулся? Но ведь он… — Кларк звякнул ключиками от машины, висевшими на тоненькой цепочке, махнул ими через плечо, на выход, показывая туда, где должна была висеть доска из белого мрамора.
— Он жив, — сказала служанка.
— Что ж, — уже спокойно промолвил майор, — тем хуже для него. Передайте вашей хозяйке о кей!
Он повернулся, чтобы уйти, и уже шагнул к выходу, как наверху хлопнула дверь и чьи-то ноги быстро зачастили по ступенькам вниз. Кларк остановился. Знал, чьи это ноги. Стоял, не озираясь, ждал, пока Гизела подбежит к нему, ждал слез, горячего шепота, беспорядочных слов… Она действительно подбежала, дернула его за плечо, зашептала ему в лицо гневно и презрительно:
— Зачем приехал? Чего тебе надо в этом мирном немецком доме? Теперь я уже не беззащитная женщина — я жена! Мой муж вернулся! Слышишь? Вернулся! А ты… Вы все! Вы привыкли… Эти ваши мундиры!..
— Но Гизела, ведь я… — промурлыкал Кларк, — ведь я ничего не…
— Довольно, довольно, довольно, — все так же гневно прервала она его и затолкала в плечи к выходу. — Уходи прочь из моего дома! Я не могу! Не…
— Ну хорошо, — сказал майор, — я понимаю… Но это пройдет. Если бы ты сама могла добраться до нашего танцевального уголка, то я бы и не заезжал за тобой. Но ведь… За тобой заехать дня через два или просто ждать тебя там?
— Не смей! — гневно выдохнула она, и Кларк окончательно убедился, что эта женщина ему нравится. Конечно, это абсолютно нелепое приключение для такого человека, как он, который никогда ничего подобного не переживал, но что поделаешь, видно, рано или поздно каждый должен перейти через полосу увлечения.
Когда Гизела открыла дверь в комнату мужа, она натолкнулась на два настороженных взгляда побледневших от решимости (или испуга) мужчин и еще заметила небрежно спрятанный под мужниной подушкой пистолет, а когда перевела глаза на восточного приблуду, то и у него легко заметила оружие, ибо он как засунул пистолет в карман, так и не вынимал оттуда правой руки.
— Все обошлось, — чуть презрительно усмехнувшись, спокойно молвила Гизела.
— Но кто это был? — слабым голосом спросил Кемпер.
— Американский майор. Видно, из военного управления.
— Что ему надобно — не сказал?
— Просто приехал вынюхивать. Наверное, донесли, что ты вернулся. — Она еще раз взглянула на украинца и мстительно добавила: — Да еще не один…
— Я вернулся на родную землю, — напыжился Кемпер. — Да и в конце концов, кому какое дело…
— Они могут поинтересоваться, где ты так долго был,
— В советских лагерях.
— А твой коллега?
— Он убежал от советского режима в свободный мир.
— Не забывай, что американцы — союзники Советов.
— Собака и кошка.
— Однако вы оба тут постучали зубами, — уже совсем весело сказала Гизела, вспоминая свой испуг и стараясь выместить на муже те несколько неприятных минут, которые ей пришлось пережить. — Даже стрелять cобрались…
— Условный рефлекс, — засмеялся Кемпер. — Пан Яр сразу выдвинул абсолютно фантастический проект. Американца застрелить, бросить в машину и сжечь все вместе.
— Пану Яру пора бы отвыкать от диких выходок, — заметила холодно Гизела. — Лучше бы ему понемножку цивилизоваться.
— Лучше бы всего нам обоим легализоваться, — подхватил Кемпер, но моя нога… Как только я смогу выскочить в Вальдбург, мы с паном Яром в первый же день…
— Я, наверное, пойду к себе, — сказал Ярема мрачно.
— Иди, мой милый, иди, — милостиво разрешил Кемпер.
А Кларк сидел за одним из столиков в танцевальном убежище, как они с Гизелой окрестили танцзал, устроенный в бывшем офицерском казино эсэсовского стрельбища, сидел в военном мундире, рискуя иметь неприятности, так как его служба требовала таинственности прежде всего, а не глупого афиширования своих чинов и отличий, сидел одинокий, пил какую-то мерзость, поданную кельнершей, наблюдал за парами, которые выгибались посреди зала, пытаясь схватить в изгибы своих тел неуловимые ритмы бездарного оркестрика, с возмущением на самого себя отметил, что его сегодня неотвратимо влекут разноцветные пятна женщин, похожих в этом задымленном, по-солдатски сером зале на попугаев, на райских птичек, на разноцветное черт зн