ает что. Иногда своими острыми глазами разведчика он улавливал разнеживающие взгляды женщин. Загляни в такие глаза хотя бы издали, хотя бы украдкой- и уже ты утратил свою независимость, а с нею и силу.
Майор резко встал, бросил на стол деньги, направился к выходу, стараясь не коснуться танцующих, особенно женщин. «Спокойно, спокойно», — уговаривал сам себя. Сел в машину, закурил сигарету, медленно выехал на шоссе. Знал: ничто так не успокаивает, как прогулка в одиночестве в машине, особенно ночью, когда шоссе свободно и на его серой поверхности, освещенной фарами, так хорошо отдыхают глаза. В такие часы он никогда не смотрел в сторону, не интересовался, что там выхватывают из тьмы лучи фар. Знал, что там должен быть лес, иногда невольно замечал, что там находится еще что-то невыразительное и мизерное, но душа его, душа странника, авантюриста, довольствовалась одним только шоссе, ей вполне хватало его узкого ложа.
Далеко впереди мелькнул яркий огонек. Сначала это была просто вспышка посреди шоссе; колючий лучик, словно от яркой звезды, разделил шоссе пополам, потом огненный кружочек затопил все пространство впереди и дерзко лез в глаза, ослепляя Кларка. Майор несколько раз мигнул фарами, предлагая встречному переключить свет, но тот не внимал предупреждениям и несся дальше со своим дурацким прожектором, так что в последний миг Кларк, чтобы избежать столкновения, вынужден был резко вывернуть руль вправо, машина выскочила на обочину, колеса поехали по скользкой траве, машину занесло, поставив почти перпендикулярно к шоссе, теперь ее фары освещали шоссе поперек, и в этом свете промелькнул, как видение, мотоцикл: парочка влюбленных, крепко прижавшись друг к другу, пролетела на «Цюндапе» мимо Кларка, и их крепкие объятия показались ему насмешкой над его сегодняшним поражением.
Посылая проклятия вслед парочке на мотоцикле, майор выбрался на шоссе и быстро помчался домой.
17
Американцы назвали улицу улицей Свободы. При нацистах она называлась улицей Павших борцов. Еще и поныне на некоторых домах сохранились эмалированные таблички со старым названием, казалось, никто не обращал на них внимания, а когда в магистрат приходили запросы от бывших узников концлагерей, аккуратные вежливые чиновники с истинно ангельским терпением объясняли, что магистрат не имеет сейчас достаточно средств на то, чтобы заменить старые уличные указатели новыми.
Да и кто тогда имел деньги! Даже предприниматели были вынуждены закрыть свои заводы и продавать оборудование (уникальное немецкое оборудование!), чтобы выручить нужную сумму оккупационных марок и выплатить контрибуцию, наложенную за незаконное использование во время войны рабской силы. И когда вдруг открывался новый магазин, или возникало кафе, или готовилось помещение под ночной клуб — это расценивалось как чудо, и говорилось об этом в самых высоких тонах и не иначе как относя это к бессмертию немецкого духа и неуязвимости немецкой творческой инициативы.
Всех переплюнул доктор Кемпер, безногий штабсарцт, который возвратился из советского лагеря для эсэсовцев, вернулся после двухлетнего сидения за колючей проволокой (а может, он и не сидел там за проволокой, а только рассказывал всем, что сидел!)и теперь нахально ездил по городу в эсэсовском мундире без отличий и даже носил гитлеровские ордена. Он останавливал свой форд, длинный черный форд последнего выпуска (и где он только мог его добыть!) у банкирских контор, у магазинов, которые когда-то торговали строительными материалами, а теперь сами нуждались в строительных материалах для собственного восстановления, показывался в магистрате и в Милитери Гавернмент, вел переговоры с какими-то людьми, жал руки, улыбался, подписывал какие-то бумаги, выкладывал наличные, и опять выкладывал наличные, и еще раз выкладывал наличные, даже удивлял всех, где мог человек раздобыть так много наличных в побежденной, поставленной на колени, обнищавшей Германии.
Вскоре в самом центре улицы Свободы, в одном из больших каменных домов, на котором еще сохранилась эмалированная табличка со старым названием — улипа Павших борцов, в первом этаже и в пивном баре начались какие-то работы. Магазинчик колониальных товаров с небольшими невидными витринами закрыли, вымели из помещения все, что напоминало магазин и торговлю вообще, витрины расширили до невероятных размеров, появилось зеркальное стекло, целые квадратные арки стекла (просто чудо!) в полированных черных рамах. Внутри из нескольких небольших помещений сделали просторный зал, и в нем обшивали стены дорогими сортами полированного дерева, потолок тоже делали из полированного дерева, блестящего и твердого, как дека на скрипках Страдивариуса. Помещение наполнялось нержавеющей сталью, латунью, причудливыми изделиями из белого фаянса. Лучшие голландские и французские фирмы присылали удивительнейшей формы изделия деликатного назначения. Это было просто неистовство — в голодной и порабощенной Германии вколачивать такие деньги (а все догадывались, что деньги тут вколочены ого-го какие!) во французские, голландские и шведские писсуары из латуни и нержавеющей стали. И все это в пивнушке, которая размещена под залом, обитым самыми дорогими породами дерева, привезенного из Гаити, Венесуэлы и Индокитая. А главное, никто в городе не знал, что именно надумал Кемпер. Ночной клуб? Но зачем такие расходы? Дансинг? Совсем не похоже. Пивная? Такой пивной еще не было в Германии за всю ее историю, да и зачем она? Салон для дегустации напитков? Не те времена, чтобы дегустировать. Нынче или уж не пьют совсем, или попросту напиваются вульгарнейшим образом, если выпадет случай.
А доктор ездил в своем форде (уже распространились слухи, что ему подарил этот форд чуть ли не сам Эйзенхауэр за солдатские подвиги на Восточном фронте), усмехался, вел переговоры и знай выкладывал наличные.
Наконец, когда уже, казалось, всеобщее терпение вот-вот должно исчерпаться, над блестящими витринами п черной полированной оправе, на черной просторной вывеске, напоминавшей опояску на эсэсовском рукаве, серебристыми готическими буквами рука художника-декоратора вывела одно слово: «Презрение».
О таком названии опять-таки никто никогда ничего не слышал. Что это могло быть? Презрение к кому и за что? На витрины изнутри упали тяжелые шторы, закрыв зал от любопытных взглядов. Стеклянная дверь, взятая в черную железную раму, закрыта наглухо, и никто не видел, чтобы она перед кем-либо створялась, и ни малейшего движения не угадывалось ни за дверью, ни за витринами, завешенными тяжелыми черными шторами. И серебристая изломь готических букв на черной вывеске: «Презрение».
А потом в один-чудесный летний день, когда солнце светило над зелеными горами так же ласково и тихо, как сияло оно тут уже тысячи лет, по городу, смешанные с толпой, побежали в разные концы молодые мужчины с подозрительно выпрямленными спинами, будто бежали они не в цивильной толпе, а по казарменному плацу, звонили в хмурые особняки и в просторные квартиры богатейших районов города, стучали в ворота тихих вилл, в которых ждали лучших времен те, для кого еще вчера были самые лучшие времена, а теперь миновали, и всюду передавали продолговатые конверты из черной бумаги, запечатанные серебристым готическим словом «Презрение». Конверты вручались хозяевам особняков, вилл и квартир, а хозяева солидно вскрывали конверты, поданные им служанками на фарфоровых тарелочках, доставали оттуда твердую карту глянцевой бумаги и прочитывали коротенький текст:
«Высокочтимый герр! Доктор Кемпер имеет честь пригласить Вас на торжественную церемонию открытия люксового германского заведения «Презрение». Церемония состоится в четверг в двадцать часов. Просьба прибыть в полной военной форме, со всеми орденами и знаками отличия».
Собрались в точно назначенное время, одни приезжали на собственных машинах, другие, для которых еще не настали лучшие времена, приходили пешком, кутаясь в легкие плащи, чтобы скрыть мундиры и фашистские ордена, так как по улицам шныряли патрули американской военной полиции, а среди них могли попасться и так называемые антифашисты, то есть почти коммунисты. Высаживались из машин, не доезжая, и подходили к «Презрению» пешком, стучали сапогами о тротуар; сапоги у всех были новые, с крепкими нестоптанными каблуками, в таких сапогах можно было заново начинать марш по Европе и по всему свету; решительно направлялись к стеклянным дверям, и двери неслышно открывались перед ними, а за дверями вырастали два роскошных фельдфебеля в парадной форме, с аксельбантами, со всеми отличиями, с Железными крестами и орденами за храбрость, с лентами за ранения и с лентами с Восточного фронта; штабс-фельдфебели браво щелкали каблуками, казалось, что сейчас они выбросят правую руку вперед и вверх и взревут дружно «хайль!». Но фельдфебели держали руки опущенными по швам и не ревели «хайль!», а только щелкали каблуками, а потом неожиданно, дружно, по-молодецки, с отзвуком издавали неприличный, настоящий солдатский звук, тот самый звук, что должен был свидетельствовать об исправности солдатского желудка, о калорийных харчах, потребляемых немецким солдатом во время победоносных походов по Европе, и звук тот раздавался, как салют в честь прибывших, а когда гости проходили дальше к гардеробу, там их встречали опять-таки фельдфебели и тоже щелкали каблуками, и тоже бахали перед тем, как принять у офицеров их плащи, словно были они не людьми, а большими резиновыми куклами с пищиками внутри, пищавшими сразу, как только нажмешь. А на пороге зала стоял сам Кемпер в парадном штабсарцтовском мундире со всеми орденами, и возле него, как адъютант, торчал Ярема, в честь каждой группы гостей вытворяя именно то, что фельдфебели у входа и в гардеробе, и Кемпер заливисто хохотал, и гости, начиная понимать назначение заведения доктора Кемпера, тоже разевали рты и раскатисто хохотали, а некоторые, чтобы доказать свою молодцеватость, надувались, пытаясь добыть из чрева такие же звуки и, если им это удавалось, хохотали еще громче.
Не было произнесено пока еще ни одного слова, так как все слова казались напрасными перед такой удачной выдумкой Кемпера, никто из них не мог бы подобрать слов, которые бы должным образом оценили и отметили тот неповторимо солдатский дух, что воцарился в «Презрении», как только его порог переступили первые гости. Звучал только хохот, все усиливаясь и усиливаясь.