А в ее глазах все также стоял испуг, она все также (если не больше!) чувствовала себя гонимой и преследуемой, знала, что рано или поздно безжалостная погоня закончится тем, что она очутится в глухом углу, в тупике, в безвыходности…
Очутилась.
С майором Кларком все обещало вроде бы игру. Немного легкомыслия, немного кокетства, немного недозволенного. И вдруг — возвращение Вильфрида, а потом — смерть майора Кларка, ужас ареста, позор допросов, мордастый капитан Хепси… Тому было безразлично ее тело — он пожелал заграбастать ее душу! Тогда выдрал у нее какую-то подпись, гнал теперь Гизелу через годы к кошмарам мертвого Кларка, требовал, угрожал.
Кемпер спал. Он всегда спал так интеллигентно — без сопения, без чмоканья губами, не слюнявя подушку, не потея. Даже во сне был высшим существом, сверхчеловеком, презирал всех тех, что стонут, мнут простыни, вскрикивают, неспособные одолеть страхи и кошмары, выползающие из парализованных сном подкорковых центров мозга. Он владел собой, контролировал в себе каждый нерв даже сонный — и за это тоже ненавидела его Гизела!
Если бы любил ее (какое смешное слово — любить!), если бы обладал хоть небольшой дозой тех чувств, которые присущи всем нормальным людям, то должен был бы постичь, что недаром вытолкнул их полковник Хепси в эту бессмысленную поездку в Советский Союз. Догадался бы, что не просто везет свою жену, которая не хочет отставать от моды. («Ах, моя дорогая, вы не были в Советском Союзе! Какая потеря! Это непередаваемая смесь Европы и Азии, цивилизации и варварства, грязные гостиницы и межконтинентальные ракеты, модные, прически у женщин и несвежие скатерти в ресторанах!»). Нет, он везет шпионку!
Если бы он знал! Если бы встревожился в его ненавистном для нее белом теле хоть один нерв!
У него никогда не было ни времени, ни желания подумать о жене, с равнодушным доверием принимал все, что происходило в ее жизни. Когда ее обвинили в смерти Кларка, Кемпер даже не поинтересовался, действительно ли имела она какую-то связь с покойным. Вмешательство американского капитана Хепси тоже воспринял равнодушно, для него спаситель Гизелы остался неведомым, как тот сказочный Лоэнгрин, что, спасая, отплывает в челне, запряженном лебедями. А между тем челн капитана Хепси имел в упряжке чернейших дьяволов!
Кемпер спал! Тихо, довольно, интеллигентно, аккуратно спал, а она не могла смежить век. Привычно протягивала руку к ночному столику, брала двумя пальцами темный пузырек, отвинчивала легкую крышечку, опрокидывала пузырек, подставив ладонь. На ладонь выкатывалась зеленоватая таблетка. На таблетке, как и на дно пузырька и на верху крышки, крест-накрест было оттиснуто слово — «Байер». Всегда был этот Байер. И перед войной, еще в детстве, глотала она таблетки всемогущественного, таинственного Байера, и когда работала в аптеке Гартмана (густо-красные таблетки стрептоцида для неосторожных с женщинами солдат-отпускников!), и после войны, и вот теперь, в чужой коммунистической стране. Когда-то она верила всемогущественному Байеру, который обещал исцеление от всех болезней.
Сегодня не верила ему. Этикетка на пузырьке обещала спокойный сон каждому, кто проглотит хотя бы одну таблетку.
Что такое спокойный сон, сон Кемпера? Этот спал так же спокойно и с таким же наслаждением и тогда, когда три года отправлял людей в крематорий, и когда последующие три года опекал бандюг, убивавших в Карпатских лесах детей и женщин. Гизела тяжко ненавидела мужа, спавшего на соседней кровати, но хотела хоть на часок заснуть таким внешне праведным, как у него, сном. Потому что ведь он ныне — только шофер у шпионки, а она — шпионка! И не Мата Хари, не знаменитая разведчица, которая обводит вокруг мизинца целые генеральные штабы и министерства, а примитивная вульгарная шпионка, какую могут пристрелить, как бешеную собаку! Гизела глотала и глотала таблетки Байера, зеленоватые обещания сна и успокоения, но сна не было, не приходило и успокоение, она плавала в целом океане растревоженности, лихорадочного страха, истерической обессиленности.
Уже ей трудно было доставать пузырёк, уже не завинчивала всякий раз крышечку, уже ничего не понимала, не хотела. Только спать! Уснуть хоть на миг!
Если бы!
Глаза у нее расширялись и расширялись. Испуг, что светился в них всю жизнь, теперь выходил из глаз двумя мощными струями. Фонтаны испуга. Океанические течения страха и растерянности. Какая бессмыслица! Такие глаза всегда влекли мужчин. Мужчины считали, что это они (каждый из них!) вызывают испуг (жалкие сесялюбцы!). О, если бы хоть один увидел ее глаза теперь.
А между тем даже единственный из мужчин, оказавшийся рядом с надо, спокойно спал, отвернувшись от Гизелы широкой спиной, обтянутой гигиенической фланелевой пижамой в серо-синенький цветочек.
Всегда протягивались к ней жадные руки, а она оставалась в одиночестве. Как метко сказал Рильке: «Одиночество — это как дожць…» Летящие дождевые полосы всегда отделяют тебя от всего мира. Грустные движущиеся стены отчуждения. Нечего и думать пробиться сквозь них. «Одиночество — это как дождь…»
Гизела еще раз дотянулась рукой до столика. Пузырек долго выскальзывал из ее пальцев. Но женщина не отступала. Упорно нацеливала скользкую- темную шейку пузырька, как ловец змей, который готовится безошибочно схватить ядовитую тварь. Напрягая остатки сил, терла пальцами скользкое стекло, неторопливо, но упорно, как штангист, что притирается шершавыми от магнезии ладонями к скользкому грифу стальной штанги. Наконец схватила пузырек закостеневшими от напряжения пальцами, мигом перенесла его в воздухе от столика к кровати, порывисто перевернула, опрокинула прямо в рот. Глотала все, что было в пузырьке. Давилась сухими таблетками, задыхалась от них. Еще смогла подняться на локоть, налить из сифона воды и запить. Упала навзничь на кровать, закрыла глаза.
Проваливалась в неизвестность — глубже и глубже. Темные пропасти тревоги разверзали свои гудящие пустоты, и она летела вниз и вниз, летела не спеша, неспособная даже к стону, безвластная над своим телом и над своим сознанием.
Проваливалась вниз какими-то странными толчками. Так, словно бы безвестность небытия была исполинским чудовищем и то чудовище заглатывало ее. И в такт ее падению и коротким остановкам где-то наверху, недостижимо далеко, с каждым мгновением уменьшающиеся, качались круглые блестки, как маленькие солнца.
И вот тогда, когда сознание уже сдалось бесповоротно, в теле вдруг собрались остатки сил, и оно попробовало отрядить к людям своего посланца, попросить помощи у людей (однако не у того, что спал рядом!)…
Но рука, тянувшаяся к телефону, упала на полдороге. В последний раз, в далекой черной беспредельности, качнулись маленькие солнца.
Утром, проснувшись, доктор Кемпер увидел неестественно напряженную руку Гизелы, лежавшую на столике. Увидел растопыренные пальцы, как будто старавшиеся охватить телефонную трубку. Профессиональным жестом прикоснулся ко лбу жены и, ощущая под мышками непривычный холодный пот, понял: Гизела мертва.
У немца дрожали щеки, как свиной холодец. Перед батюней Отрубой стоял человек почти такой же старый, как он сам. «Садитесь, прошу вас», — сказал батюня Отруба. Тот упал в кресло. Батюня Отруба налил ему из сифона воды. У немца цокали зубы, когда он пил. Видимо, ему стало неловко за свою слабость, он попробовал заговорить: «Чешское стекло?»
Это — про стакан, о который цокали его зубы. «Чешское», — тихо сказал батюня Отруба. «А у меня… Знаете?… Сегодня ночью… внезапно умерла жена…» Батюня Отруба глухо пробормотал: «Позвольте высказать вам…»
Не мог поверить. Женщина с такими глазами — и на тебе: мертва! Но разве не видел он, как умирали люди и не с такими глазами и сердцами!
Немец склонял голову то на левое, то на правое плечо. Закатывал под лоб свои водянистые зенки. «Трансакцию, к сожалению, придется… отложить… Я должен… Мой долг перед покойной… Ее тело должно покоиться только в немецкой земле…» Батюня Отруба опустил голову. Кто бы этого не понял?
Немец тяжело поднялся с кресла, пошатываясь, сделал шаг, другой. Протянул руку батюне Отрубе. «Я так благодарен вам… Приятно на чужой земле встретить человека, который понимает тебя, как свой… Родство душ…» Батюня Отруба жал немцу руку. Человек в горе. Сочувствие объединяет людей. Горе объединяет. Забыл о своих подозрениях. Не забыл, отбросил их с возмущением. Проводил немца к двери. Смотрел ему вслед. Смотрел в затылок. На спину — не взглянул.
А когда вернулся на свое место, грохнул кулаком по столу, крикнул так, как никогда не разрешал себе кричать: «Ольга! Или кто там есть!» Из соседней комнаты прибежала Ольга, удивленно стала на пороге: «Что с вами, батюня Отруба?»
Он покраснел за свою вспышку, смущенно помолчал, потом буркнул: «У тебя… какое-то там зеркальце или что… есть?»
«Конечно есть. Но зачем оно вам?» «Э, зачем, зачем? Дай-ка мне на минутку…» Ольга бросилась в большую комнату, в которой сидело несколько сотрудников, что-то там успела шепнуть, принесла батюне Отрубе зеркальце, снова побежала к своим.
А у приоткрытых дверей уже толпились любопытные. Заглядывали в щель. Хмыкали. Их шеф, батюня Отруба, повернувшись к окну, внимательно разглядывал в зеркальце свой язык.
8
— Что, милый доктор? — умело понижая голос, спрашивает полковник Хепси. — Может, вы уже осуществили свое путешествие в Советский Союз? Так быстро? Вы меня удивляете! Не заставляйте употребить слово: восхищаете!
— Я… м-м-м, — мычит доктор Кемпер, и его нос еще трагичнее нависает над губами, как меч над Дамоклом. — Такое несчастье… Моя жена… Гизела… Она…
— Уже слыхал! Мне много приходилось слышать о хваленой немецкой сентиментальности, но чтобы такое! Это граничит с. идиотизмом! Вы сорвали важную акцию, от которой зависит…
— Но ведь она умерла, — печально промолвил доктор Кемпер.
— Ничего лучше ваша жена выдумать не могла. И ничего неуместнее… Если уж ей так приспичило, то… могла бы покончить счеты с Жизнью на советской территорий. Сюрприз для коммунистов. Пикантно и сенсационно… Страшась мирового разглашения и скандала, они бы угождали вам, как болячке. Тогда бы вы имели право требовать от них даже посещения наисекретнейшей ракетной базы… Через границу вас перенесли бы на руках!.. А так ваша жена подложила нам колоссальную свинь