ю!
— Мне не хотелось бы, чтобы вы впутывали в свои… то есть, конечно, и мои… гм… планы еще и покойную… Я не понимаю, какое она имела отношение к вам…
— Ни малейшего! Но после своей дурацкой смерти- самое прямое. Потому что вы, вместо того, чтобы продолжать запланированную и продуманную с такою тщательностью, нужную нам поездку, развозите по Европе свои слезы.
— Но ведь она ум…
— Умерла, умерла, умерла, тысячу раз умерла. На земле ежедневно умирают собственной и насильственной смертью тысячи и миллионы. Что такое среди них одна смерть? Ничто! Вы могли похоронить свою жену там, в лучшем случае могли попрощаться с ее телом и отправить сюда прах, чтобы соответственное учреждение позаботилось обо всем, что требуется. Но терять время на сентиментальные вздохи…
— Простите, полковник. Мне кажется, что вы меня оскорбляете. Меня и мою покой…
— Пусть вам не кажется! Если мало, могу добавить! Что-то вы не очень торопились к своей возлюбленной женушке после окончания войны, доктор Кемпер! Три года откладывали свою встречу. Вас разыскивают поляки за концлагерные дела, так не хотелось ли бы вам, чтобы вас стали разыскивать еще и Советы за ваши послевоенные подвиги? Но довольно! Немедленно возвращайтесь в Чехословакию, берите машину…
Немецкий доктор (уже не Кемпер, нет — принял закрутистую фамилию умершей жены, но никто фамилии не запомнил, так как она не играет никакой роли) на новехонькой шкоде с чешскими (правда, временными) регистрационными знаками проехал через контрольно-пропускной пункт заставы капитана Шепота.
Доктор был печален, устало прикрывал покрасневшими веками водянистые глаза, послушно подал темно-зеленую книжечку своего паспорта, равнодушно отреагировал на требование поставить машину на смотровую яму, беспомощно развел руками: мол, сами видите, человек в трауре, ему не до земных дел, но если вам так надо, пожалуйста, делайте свое, а я предамся своему.
— Вы разрешите, чтобы наш шофер поставил на осмотр вашу машину? — вежливо спросил немца Шепот.
— О да, пожалуйста, — грустно улыбнулся Кемпер. Машину осмотрели снизу, Микола заглянул в мотор, в багажник, оглядел внутри, помурлыкал, посвистел сам себе, отошел к капитану.
— Ничего недозволенного не обнаружено, товарищ капитан!
— Благодарю вас, — придерживаясь официального тона, ответил капитан, — выведите машину доктора на шоссе.
Поставил в загранпаспорте доктора штамп о въезде в Советский Союз, отметил, в каком пункте осуществлен въезд, вышел из контрольной канцелярии и подал доктору документ.
— Можете продолжать путешествие, герр доктор. Счастливой поездки по нашей стране.
Немец кивнул головой, благодаря. — И счастливого возвращения. Доктор кивнул еще раз…
— Горе у человека, — сказал капитан, когда Кемпер поехал.
— У них чуть что — сразу ленточки вешают. — Миколе доктор почему-то не понравился. — А у нас и ленточек не хватало, когда была война. У меня братик был… Ехали их танки через село, а Юрко стоял у дороги… Малыш еще совсем, без штанишек. Так они остановились, позвали своего… Молодой еще совсем был, видать, новобранец… А они у новобранцев вырабатывают злость, как вот собаковод у собаки служебной. Дали ему канистру бензина, толкают к Юрку… А Юрко ничего не понимает. Смотрит. Да и испугался, наверное, шевельнуться не может. И тот молоденький немчик не решается, боязно ему, что-то в душе еще, видно, имел… Они его в спину, кричат, угрожают, подбежал офицер, заскочил наперед, командует… Ну, вот тогда на Юрка — бензином!.. Юрко удирать. Его сбили с ног, топчут, а тому кричат: «Лей!» А тогда — спички зажженные на Юрка. Палили живого… А сами, ишь, — ленточки… Тонкослезые…
— Ну, мы с тобой, Микола, теперь дипломаты, — произнес капитан. — Пережили много, перетерпели всего, но ту! не имеем права ни о чем вспоминать, когда встречаем гостей… Проверил, все хорошо — козырнул, счастливо!
— Да я разве что? Братик вспомнился… У вас же тоже, наверное, кого-нибудь убили, товарищ капитан?
— Батька.
Этот белесый, одутловатый человек с водянистыми глазами, одетый всегда в тщательно наглаженный светло-серый костюм с черной ленточкой на лацкане пиджака, выделялся из пестрых туристских толп своею молчаливостью и стремлением к одиночеству. Он не надоедал мелочными расспросами интуристовским переводчикам, не старался брать интервью у первого встречного, не раздаривал автографов и не собирал их, не возмущался тем, что его не приглашает провести вечер какая-нибудь советская семья, не пытался обрасти в Советской стране новыми знакомыми. И маршрут для своего путешествия выбрал простейший, скромнейший: через Карпаты и Полесье в Киев и назад. Ясное дело, для небольшого хотя бы разнообразия возвращаться должен был другим путем. Не соблазнила его Москва, с ее Кремлем, крупнейшим в мире собранием старинных русских и византийских икон, фресок и мозаик, не потянуло и в Ленинград, где. один только Эрмитаж стоил половины всех музеев Европы, вместе взятых. Рекламные проспекты интуриста приглашали путешественников на теплые берега Черного моря и на Кавказ, кто хотел, мог полететь в Сибирь, или на Дальний Восток, или в оазисы Средней Азии — ни одна страна в мире не могла предложить туристам большего выбора!
Но белесый мужчина с траурной лентой на лацкане пиджака слишком был углублен в свой траур, чтобы броситься вслед за своими соотечественниками и коллегами к кремлевским стенам, в сибирскую тайгу, к мечетям Самарканда и монастырям Грузии. Потихоньку ехал по глухим шоссе на своей шкоде, останавливался в небольших украинских городах, тихих и живописных, часто принимали его за чеха и оказывали, соответственно этому, надлежащее уважение и почет. А турист не очень-то и торопился поправить ошибку. Ну, не чех он, а немец. Мог, следовательно, быть из дружественной Советскому Союзу Германской Демократической Республики.
Иногда, когда уже была настоятельная необходимость, мужчина вступал в беседу с кем-нибудь. В. чайной у дороги, на бензостанции, в лесу с лесничим, которого случайно встретил, остановившись подышать чудесным украинским воздухом. Хвалил эту землю. Печально вздыхал, что его жена, которая так хотела поехать в Советский Союз, неожиданно скончалась перед самой поездкой. «Бывает же такое несчастье с человеком», — сочувственно говорил собеседник. Тут все сочувствовали горю доктора Кемпера, работники «Интуриста» загодя предупреждали своих коллег, чтобы те с особым вниманием встретили доктора, который так тяжело переживает утрату любимой жены.
Так неутешный вдовец, в тяжелом одиночестве, избегая больших трасс, по которым путешествовали тысячи беззаботных туристов, заканчивал свою поездку горечи, как глубокомысленно определил он ее в беседе с одним высокопоставленным служащим советского туристского агентства, в отличив от незабываемого сладостного путешествия медового месяца, которое они совершили когда-то с Гизелой. Это было так давно, словно бы и не при его, Кемпера, жизни, словно бы и не с ним, а с его двойником, с его духовной эманацией. То не он, а только как бы его дух отправился тогда с Гизелой по Рейну. Сели на пароход в Кельне, поплыли до зеленых верхов Семигорья, до скалы Дракона к Лорелее, поблизости долин Пфальца, старинных замков, тихих местечек, засматривающихся в вечные воды великой немецкой реки. Ночевали в маленьких отеликах и пансионатах. Сходили с парохода там, где Гизеле приходило желание ткнуть в берег пальцем: «Сойдем здесь». И они сходили, их встречали на берегу молчаливые старые немцы, которые, покуривая глиняные трубочки, выходили поглядеть на пароход и пассажиров. Гизела и Кемпер находили приют и жили там день или два, прогуливаясь по околицам, любуясь местными достопримечательностями, ибо каждая местность непременно имела свои памятки, свидетельствовавшие, что большая история зацепила своим. бессмертным крылом также и ее. Потом снова садились на пароход, плыли дальше, и Рейн сужался, горы становились круче, все более дикие камни сжимали русло реки, и в этой дикости острее чувствовалась привлекательность их молодого счастья.
У них сохранились сувениры от той незабываемой поездки: тусклое распятие из Кельна, глиняные статуэтки из раскопок римского военного лагеря на Мозеле, настенная фаянсовая тарелка с сентиментальным рисунком: двое влюбленных у прозрачного родника, из которога пьет воду пара голубей.
Привезет ли он сувениры из этого горького путешествия? Украинская керамика, значки со спутниками, лакированные шкатулки с портретами советских космонавтов, настольные авторучки в форме межконтинентальных ракет, изделия гуцульских резчиков, женские украшения из русского золота, платина с якутскими бриллиантами, уральские самоцветы, кавказская чеканка на серебре — все было слишком празднично, слишком радостно для его безутешного отчаяния.
Кемпер собирал странные памятки о своем путешествии; Хаотичность его коллекции оправдывалась сумятицей его чувств. В его машине можно было найти несколько пустых бутылок от карпатских и долесских минеральных вод, обертки шоколада «Гвардейский» и «Детский» валялись между папиросных коробок «Казбек», сигарет «Верховина», «Прибой», «Украина», «Фильтр» и десятками спичечных коробков. Не мог обойти доктор Кемпер и традиционных покупок: русской водки, коньяка армянского и одесского, в Киеве на валюту приобрел он себе русскую шапку из меха молодого олененка (ее называли: пыжиковая шапка) и сохранял квитанцию, в которой было написано, где и когда куплена шапка и сколько за нее заплачено марок, что в перерасчете на доллары составляло столько-то и столько-то.
Что же касается других сувениров доктора, то каждый из них имел на себе пометку, оставленную предупредительным администратором того пищевого заведения, где можно было приобрести бутылку минеральной воды, коробку папирос или спичек, коньяк, водку, шоколад. На бутылках и на шоколаде, на папиросах и даже на спичках рука педантичного финансиста, заботившегося о так называемых наценках на товар, нашлепывала фиолетовый штамп с обозначением названия ресторана, чайной или буфета и адреса того заведения. Комичная попытка остановить время и повернуть его на несколько столетий назад! Так средневековые феодалы, не ограниченные в своих прихотях, устанавливали в своих куцых владениях каждый свои цены, а то и чеканили собственную монету. Что ж, такой аналитический ум, как у доктора