Кемпера, сразу постиг, как можно воспользоваться феодальной ограниченностью некоторых бухгалтеров: зачем вести — заметки о путешествии (да еще человеку, которому вовсе не до заметок!) — достаточно приобрести в каждом месте, которое тебя так или иначе заинтересовало, какую-то вещь, и уже у тебя зацепка для памяти.
То, что пустые бутылки от минеральной воды доктор везет в машине, объяснялось просто его небрежностью (и опять же: не до того человеку, который месяц назад похоронил любимую жену), папиросы и спички во всем мире считались наиболее простыми и наиболее распространенными сувенирами, а уж о знаменитых русских напитках не могло быть и речи!
Доктор Кемпер направлялся к границе, гарантированный от малейших подозрений. Не имел в машине ни одной запрещенной к вывозу вещи и готов был предстать перед бдительнейшим оком. Хвала богу, еще не выдуманы приборы для контролирования того, что человек носит в голове!
Доктор Кемпер не знал, что полковник Хепси не только заботливо продумал все методы его работы на чужой земле, но и скомбинировал свои таинственные действия так, чтобы доктор выезжал из Советского Союза именно в тот день, когда туда пробирался другой тайный и совсем нежелательный гость, Ярема - Стыглый. У Яремы было свое задание, но в то же время он, сам того не ведая, должен был подтвердить или опровергнуть данные, которые привезет Доктор Кемпер. Кроме того, Хепси рассуждал так: если один или другой из его агентов (тот при выезде, а другой при переходе границы) неожиданно провалится, то растерянность, которая воцарится в тот день на границе, даст возможность легче проскользнуть его коллеге.
Если же говорить откровенно, то подтасовал это совпадение полковник просто затем, чтобы показать, каким комбинационным разведческим мышлением владеет и как ловко, даже без видимой на то потребности, может околпачить своего противника. Если прибавить к этому еще и тщательно подобранные криптонимы, которыми обозначались обе операции: «Эскулап» и «Капеллан», то станет совершенно понятной влюбленность полковника Хепси во все эти устоявшиеся атрибуты внешне бессмысленной игры, в которую играют дети, надевающие на себя специально скроенные мундиры с металлическими блестящими отличиями или нашивками из цветных тряпок. Такая игра казалась бы смешной, если бы не имела слишком трагических последствий, если бы не стояли за ней ракеты и бомбы, миллионные армии, генеральные штабы, министерства и безответственные в своей безликости правительства. Да еще если бы не хватало участников этой игры: отставных преступников, авантюристов по призванию, суетных эгоистов, пошлых бездарностей, которым за всякую цену хочется вырваться на поверхность жизни, ожесточенных воителей за незаконно добытые привилегии и состояния, традиционных поборников упадка, которых предостаточно имеет каждая эпоха.
Всегда есть те, что посылают, и всегда находятся те, кому быть посланным. А уж на долю всех остальных выпадает либо пресекать путь посланцам зла, либо гнаться за ними, ловить их, обезвреживать. Как видим, во всем этом есть разительное сходство с обычной детской игрой, из чего, ясное дело, не следует делать вывод, будто бы человечество, и до сих пор пребывает в детском возрасте. Оно вышло из него уже давно, но часто, к сожалению, возвращается, и не только затем, чтобы полюбоваться, к примеру, античным искусством или шедеврами Ренессанса, но когда затевают большую и опасную игру, называющуюся войной, хотя стыдливые государственные деятели и подыскивают для этой войны непривычный термин «холодная».
Итак, доктор Кемпер, заканчивая свое печальное путешествие, прибыл в подгорное местечко, где должен был переночевать последнюю ночь. Завтра он еще посетит городскую библиотеку, потому что до сих пор ему не выпадало еще случая познакомиться хотя бы частично с культурным горизонтом народа, который населяет огромные равнины, буйные леса и эти самые влажные и самые зеленые горы Европы.
Совершенный человек равнодушен к жизни материальной. Только высокие радости духа существуют для него, в сферах идей черпает он свое вдохновение и благодаря этому приобретает способность служить целям великим и благородным: миру, богу и религии, наукам и политикам.
Из Яремы старались выдрессировать совершенное существо, видимо, еще с тех отдаленных времен, когда он мочил пеленки в люльке, подвешенной к темному сволоку в низкой гуцульской хате.
Потом среди таких же маленьких, стриженых, похожих на черномундирных болванчиков, Ярема обучался первой премудрости божией. Жесткий распорядок дня, похлеще чем в казарме. Целодневные занятия с короткими перерывами. Вечерняя молитва в часовне: «Да будет всегда с нами благословение твое…» Лекции ненавистной латыни. Латинист, старый и жестокий, за малейшую ошибку ставил на колени — посреди класса, стукал по лбу тяжелыми томами классиков. О, эквус сим-пдицитас! О, лошадиная простота!
Учитель церковного пения и гармонии по фамилии Божко тяжело носил своё чрево между скамьями, нацеливал круглое, все в черной жесткой шерсти ухо то на одного, то на другого, больно бил смычком скрипки по голове: «Тяни «а-а-а»! Тварь безрогая!»
Был еще отец инспектор. Лысый, в сутане. В Яремином роду не было никогда ни одного лысого мужчины. Когда он сказал об этом сыну Божка Ростиславу, учившемуся вместе с ним, Ростик пхикнул: «Потому что твои предки не занимались умственным трудом! Были всегда темные холопы, глупые и ограниченные!» Выходило, что инспектор должен быть умнейшим, раз он светит голым теменем. Но в чем же был его великий ум. Отец инспектор всегда ходил с буковой палкой в руках и больно бил по ладоням, по пяткам, по седалищу за пустейшую провинность. Чтобы не так приставал бук, мальчишки натирали ладони канифолью, выкрадывая ее из Божковых запасов. Тогда Божко особенно лютовал и стегал своим смычком кого попало. Удивительный смычок: он никогда не ломался, как будто сделан был из железа.
Когда Ярема был еще маленьким, часто хотелось ему умереть. Он считал это лучшей отплатой за все обиды, причиненные взрослыми. Впоследствии намерения Яремы переменились, он мечтал вырасти и носить ботинки большого размера, ибо у мужчины сила начиналась с ног. Он не раз убеждался в том на примере большеногих хлопцев. Еще позже захватило его единственное желание: бежать из иезуитского патроната. Куда бежать? Куда угодно. В горы, леса, к черту в зубы. Подговорил еще трех мальчишек. Станут бродягами, разбойниками, подадутся в Америку, в Австралию… Свет широкий — воля! Один из них испугался, не выдержал, покаялся исповеднику. И хотя тайна исповеди гарантировалась всеми церковными правилами, в тот же вечер о намерении четырех наглецов знал весь колледж, и над ними состоялось торжественное судилище, возглавляемое самим отцом ректором.
Мрачными воронами стояли перед несчастными беглецами черносутанные фигуры, падали непонятные латинские слова осуждения и проклятий. А потом резкий голос отца инспектора, адресованный заводиле, Яреме Стыглому, свел всю торжественность на нет, вернул заблудшие души на грешно-трагическую землю реальности: «Снимай штаны!»
Не так ему было больно, как немилосердно жег стыд; возненавидел с тех пор иезуитов, возненавидел Божка, инспектора, ксендза, проректора, ректора. Ждал, когда сможет отомстить. Жажда мести не пропала с годами. Даже тогда, когда за выдающиеся способности перевели его в новицитат в Рим, где за два-три года он должен был стать священником, полноправным членом ордена…
Полтора десятка лет выбивали из него человеческое, чтобы стал он совершенным слугой ордена, чтобы хоть немного приблизился к тому высокому идеалу, который крылся когда-то преподобному Игнатию Лойолле после его мистического пребывания в гроте Манреза. Обливаясь слезами, написал тогда святой Лойолла «Духовные упражнения» и «Правила скромности» для членов будущего Товарищества Иисусова. Нечеловечески жестокие правила. Человек лишался права на самые малейшие действия. Все делалось только с разрешения начальника. Думать можно только про вечные истины. Например, про искупление грехов. Рисовать в своем воображении картины ада, переживать адские муки, обливаясь слезами, как Игнатий Лойолла. В новицитате запрещено все, кроме установленного навсегда сурового распорядка. Только примитивнейшие акты. Ходить, молиться, мыть полы, перебирать четки, плести власяницы, читать написанные толстолобыми дурнями «Жития святых» (даже Евангелие было бы тут высокой поэзией!), выслушивать и повторять только общие места, дежурить на кухне, служить в трапезной (иезуиты, от самых меньших до самых высоких, всегда ели много и вкусно, тут никогда не жалели средств на еду, потому что в ней видели залог хорошего здоровья, а здоровье у иезуитов ценилось превыше всего).
Монотонность и примитивизм действий и поступков требует всегда в десять раз больше энергии, чем действия, освещенные и согретые живой мыслью, вызванные необходимостью. Слушай умного Человека, и ты сам станешь думать, вдохновляться энергией действия. Слушай глупого догматика — и ты будешь духовно истощен до конца. Ты станешь мертвецом. Как сказано у Фомы Аквината: «В самом деле, когда животное не двигается самостоятельно, а только передвигается, другим животным, говорят, что оно умерло».
Чтобы не оставалось в тебе и крошечки недозволенного, каждый иезуит должен постоянно открывать своему начальнику тайны своей совести, составляя отчет совести. Не имеешь права скрыть ни одной мысли, ни одного душевного движения. Так же, как тебя ежеминутно могли обыскать, перерыв твои вещи (ах, какие там вещи у молодого иезуита!), не могло быть тайн и духовных. Такого насилия над душой не разрешала себе ни одна церковная организация. В свое время папа Бенедикт XV специальной буллой отменил позорный отчет. Но Пий XI, по требованию генерала ордена Вольдемара Ледоховского, вновь восстановил его (дескать, все члены ордена очень просили святейшего, ибо им, видите ли, страсть как хотелось раскрывать свои тайны, которые, только будучи переданными духовным начальникам, могут сохраняться!).