Тогда что же? Может, советская разведка пронюхала о полковнике Хепси? Может, за самим полковником следят даже там, в Германии? Маловероятно.
Проще было бы допустить, что его личность установлена. Возможно, у советских функционеров есть тайно распространенные списки военных преступников с портретами и точными жизнеописаниями, и один из них на него, доктора Кемпера, того самого доктора, выдачи которого требуют поляки? Может, его узнала та женщина (он почти не сомневался, что она узнала его) и сообщила пограничникам? Но свидетельство полусумасшедшей от былых переживаний женщины не может быть доказательством, тем более не может послужить причиной для задержки человека, имевшего германское подданство…
У капитана в руках был паспорт Кемпера. Создавалось впечатление, что капитан собирается возвратить паспорт владельцу и задержал доктора лишь затем, чтобы с глазу на глаз, без свидетелей, высказать ему свое сочувствие в связи с тяжелой утратой… Во всяком случае, выражение лица советского офицера было достаточно грустное, что и натолкнуло Кемпера еще и на такую мысль. Он барахтался среди допущений отчаянных и утешительных. То выныривал, хватаясь за спасительный круг надежды, то снова утопал, угнетенный тяжелыми глыбами провинностей, за любую из которых его мог бы убить каждый из этих молодых парней, таких добрых с виду, приветливых и милых.
— Я хотел бы взглянуть на некоторые вещи, — деликатно обратился к нему капитан.
— О, битте, битте, ваши солдаты уже…
— Да, да, я знаю. Тут ничего такого, но мой долг…
Кемпер пошел за капитаном к машине, не мог отстать, словно его привязали к начальнику заставы веревочкой.
Капитан смотрел на пластиковый чемодан с сувенирами, в котором царил полнейший хаос. Случайный набор предметов. Абсолютно ничего не стоящие вещи. Может, немец хочет вывезти этот хлам, чтобы продать его газетным писакам? Сфотографируют наши бутылки с этикетками, не всегда красивыми, распишут, какой дорогой в Советском Союзе шоколад… От врага можно ждать всего. Но тут уж ничем не поможешь: раз он едет к нам, то имеет право смотреть на все и про все потом говорить, что захочет. А наше дело распознать врага, схватить его за руку. Везет немец с собой этот хлам? Пусть везет. В индекс запрещенных для вывоза предметов тут ничто не входит, следовательно, формально придраться не к чему. Да и не за тем они здесь поставлены, чтобы придираться!
Капитан уже хотел закрывать чемодан, как вдруг ему бросилось в глаза какое-то сходство между всем тем, что там лежало. Он задержал крышку чемодана, взглянул еще раз. На всем… На бутылках на шоколаде, на папиросных коробках, сигаретах, спичках — красовались размазанные штампы ресторанов, буфетов и чайных. Шепот пробежал взглядом по штампам — названия городов и местечек, станций, районных центров… Названия как названия, ничего там нет такого, на первой попавшейся карте найдешь. Что же его так смутило? Еще раз взглянул… Да, не было сомнений. Не такой уж и беспорядок царил в чемодане, как казалось на первый взгляд. Все вещи, и мелкие и покрупнее, уложены так, чтобы можно было проследить весь маршрут доктора Кемпера. Дневник путешественника, написанный с помощью ресторанных штампов! Что ни говорите, а это было остроумно! Но остроты остротами, а невольно встает вопрос: почему турист не записал свой маршрут в блокнотик, почему не аннотировал все интересное, а обратился к такому причудливому способу? Может, боялся? Может, хотел показать себя внешне чистеньким, избежать малейших подозрений. Дескать, пожалуйста, вот мои записные книжки, вот мои вещи, как видите, ничего недозволенного, никаких тайных цифр, никаких схем, никаких зарисовок военных объектов… Вот использованная пленка от моего фотоаппарата. Можете проявить, вы убедитесь, что я не фотографировал ничего недозволенного.
Турист может порой и в самом деле влезть не туда, куда следует, может и сфотографировать нечто такое, что фотографировать не принято, например важный мост, который ему нравится просто в эстетическом плане. Но такой турист, если он честный человек, никогда не станет прятаться и маскироваться. А тут что-то вызывало подозрение. К тому же те шурупы, о которых доложил Микола.
Шепот посмотрел на дверцу, повертел ручки стеклоподъемника, спросил у доктора:
— Стеклоподъемники действуют хорошо в шкоде?
— Я уже говорил вашему солдату, — нахмурился доктор. Еще надеялся своим гневом отвести от себя подозрение, хотя уже и понял: пропал. Все его допущения оказались ошибочными, несчастье пришло, откуда он и не ждал, а прийти могло именно отсюда. Как могли пограничники узнать о его тайнике?
— С вашего разрешения, — сказал капитан, беря у Миколы из рук новенькую отвертку с красной ручкой.
— Я протестую! — закричал немец. — Вы не имеете права! Я германский гражданин! Я!!!
— Но ведь машина — чешская, — усмехнулся капитан, — а с нашими друзьями чехами…
— Я купил эту машину, вы не имеете права! Это моя собственность.
— Никто не зарится на вашу собственность. Мы просто выполняем свой долг. Еще раз прошу простить, но…
Рука Шепота быстро вывинчивала один за другим шурупчики. Панель отстала. Капитан заглянул в щель, отвинтил еще два шурупа, отделил панель… В ребристых пустотах дверцы, тщательно закрепленная, чернела продолговатая нейлоновая сумочка.
— Что это? — спросил капитан.
— Я не знаю, — крикнул немец. — Я ничего не знаю!.. Это… — Хотел сказать провокация, шантаж, инсинуация, разные слова навертывались на язык, но, не вымолвил ни одного: пересохло в горле. И Кемпер только прохрипел: — Х-х-х-х…
Шепот пощупал мешочек. Под пальцами круглились твердые фотоаппаратные кассеты. Почти ясно. Тут фотоматериал. А там в чемодане добавочные описания. Так сказать, «привязка» к местности. Остроумно, просто и совсем не банально.
— Вынужден вас задержать, — вздохнул Шепот, незаметно глазами показывая Миколе на немца. Микола вмиг очутился возле доктора. — Мне очень жаль, — продолжал начальник заставы, — но порядок требует, чтобы вы зашли в нашу канцелярию, где будет…
12
Цепь замкнулась. Живая цепь обвила окрестные горы, обложила самые густые темники, перекинулась через ручейки и потоки, отгородила таинственный свет пограничья от клокочущей жизни городов, от тихих домов маленьких поселков, от тропинок, по которым дети ходили в школу, и от больших шоссе, с неутомимыми труженицами-машинами на их крутых серпантинах. Солдаты стояли рядом с колхозниками, студенты — эти извечные мечтатели — выбрали себе мрачнейшие лесные участки, где каждое дерево и каждый куст обещают приключения, неожиданность и угрозу. Враг был где-то там, в большом кольце неизвестности, на одной из ветреных горных вершин или же в затишной пазухе долины, ощетинившейся остриями смерек, рано или поздно он должен спуститься в большую долину, к шоссе, к той широкой жизни, на которую замахивался своим появлением.
Осторожно выглядывая из-за деревьев, Ярема видел, как внизу монтируется большой человеческий круг. Вот реденькая цепочка из солдат пробежала над тем куском шоссе, что был всего ближе к Яреме, словно бы кто-то всемогущий засеивал тех солдат, и они под действием невидимых чар мигом вырастали на пустом еще мгновение назад месте, солдаты стояли так густо, что проскользнуть сквозь их цепь не могла даже и ящерица. Он понял это сразу, но понял также и то, что этот всемогущий страж пограничья действовал слишком прямолинейно, если не сказать примитивно, когда принимался перекрывать подступ к шоссе именно там, где неизвестный перешел границу. А если так, то он станет действовать совсем неожиданно. Он одолеет две горные вершины и выйдет к шоссе совсем в другом месте, далеко отсюда, так далеко, что мало кто сможет даже подумать о вероятности столь безумного поступка со стороны неизвестного нарушителя. И уж тогда-то он посмеется над солдатами, которые торчат здесь, и над тем первым своим противником на этой земле, который стремится поймать его в тенета. Ярема попытался представить неведомого своего противника, напрягая до предела волю, заставил свой мозг работать четко, точно и быстро и обрадовался, ощутив, как действительно четко и точно работает его мозг, и уже теперь ум противника казался Яреме ограниченным, неповоротливым, бессильным и немощным.
Это даже и не ум, а простейший рефлекс, примитивная способность отвечать на раздражение. Как у ребенка, что, обжегшись о плиту, обходит ее подальше и тут же обжигается о стекло лампы.
Несколько часов потратил Ярема на то, чтобы перебраться совсем в другое место, шел по когда-то знакомым звериным тропам своих побратимов-бандеровцев, легко шел, красовался каждым мускулом своего совершенного, натренированного, упругого тела, которое не только не утратило свою молодеческую силу, но, напротив, наливалось ею здесь, в этих диких горах, где начиналась когда-то его жизнь и где осталась его молодость. Он знал: достаточно ему нагнуться вон над тем листочком, и он найдет под ним положенную когда-то в укрытие частицу своей былой удали, и он наклонялся, и действительно находил, и дальше уже не шел, а почти бежал вприпрыжку.
Наконец он добрался до пологого спуска, поросшего густым лесом, до спуска, на котором весело журчал поток, и совсем не чувствовал себя утомленным, только чуть шумело в голове от непривычки к горному воздуху, и дышал он теперь чуть ускоренно, видно, в предчувствии близкой своей победы. Очутившись на выступе, с которого было видно далеко вниз, Ярема глянул туда. И содрогнулся. Почувствовал, какой он тяжелый, неуклюжий, усталый. Мозг лежал в голове тяжелым серым камнем и не выпускал из себя даже самой куцей мыслишки. Только и мог, что давал силу глазам (лучше бы они и не глядели), и глаза видели, как далеко-далеко внизу выкатываются из села (если бы мозг Яремы работал интенсивнее, он мог бы вспомнить, как полтора десятка лет назад в том селе они справляли рождество, как пили синеватый самогон и обнимали норовистых девчат) машины, полные людей, и как потом сворачивают машины на обочину шоссе, и люди выпрыгивают на землю и растягиваются цепочкой между деревьев и скал, точнехонько, как те солдаты по ту сторону гор. Только и разницы, что тут были не солдаты, а крестьяне, но это ничего не меняло в его положении.