— Давно мы с тобой не виделись, — заглядывая ей в глаза, сказал Ярема, когда они пошли по улице.
— Давно.
— Как живешь? Муж здоров?
Ишь, прежде всего спрашивает о муже. Если бы не знала об Ивановом слове «родич», поверила бы, что брат ничего не знает, а так…
— Убили его ваши, — сказала жестко.
— Наши? Кто?
— Словно бы и не знаешь? Бандеровцы.
— О, горе! — простонал трагическим голосом.
Проклятый поп! И он ее брат, а она ему — сестра. Почему так сложилось? Почему? Если бы живы были отец и мать, что бы сказали они? Как могли бы они оправдать своего сына и смогли ли бы они оправдать? Она не может.
— Ты и не расспрашиваешь меня, — сказал тот грустно, — а я скитался, страдал… И не выходила ты у меня из памяти, сестра…
Слова отскакивали от нее, неспособные пробить холодный панцирь отчуждения, которым окутала свою душу, как только увидела Ярему.
— Помнишь, как рубила когда-то мне мерзлую землю, чтобы взял на чужбину…
Что-то теплое шевельнулось в отдаленнейшем уголке сердца Марии.
— Камин ваш и до сих пор стоит у меня перед глазами… Тот кафель, всадник на коне, желтый лев… Яркие цветы…
Нет, нет, она ничего не помнит, она все забыла. Слышится ей из тех дальних лет только трагическое пугуканье невидимого сыча. Казалось, что уже больше нет сычей на свете, что не услышит мрачного крика зловещей птицы, что не осталось их, как вдруг снова слышится ей нечто похожее. Ох, да это же голос ее бывшего брата.
— Может, зайдем в гастроном, возьмем бутылку водки и колбасы? — спросила она. — Дома у нас ничего нет, вчера только привезла я Богданку из родильного дома. Сын у нее…
— Значит, ты уже бабушка, а я дед?
— Ну, так как, зайдем? — не отвечая, спросила она.
— Как хочешь. Если еще не забыла своего брата…
— Да, не забыла… Почему я должна была забыть? Хотя ты тоже обо мне не очень-то вспоминал.
— В тяжелых я передрягах был…
Ей хотелось спросить: «В тюрьме?», но, сдержалась. Зачем лишнее любопытство? Где бы он ни был все эти годы, а пришел сюда из-за границы. В этом у нее не было сомнений. Где-то там, на заставах, тревога, люди не спят уже две ночи, не спит и их Микола, ищут этого пришельца, а он тут разгуливает и уйдет себе дальше… А что, если не он? Что, если она несправедлива к своему брату? Как же! А Иваново предсмертное ялово «родич»? Чья рука освятила топор, занесенный над головой Ивана?
— Может, у тебя нет денег? — спросил он. — Я хоть и небогатый, но кое-что имею…
— Не беспокойся, ты же гость, — пытаясь улыбнуться, ответила Мария. — Когда-нибудь и я у тебя в гостях побываю.
Где? В каком краю?
— Почему бы и нет! — оживился Ярема. — Когда-нибудь… Не у каждого есть такая хорошая сестричка.
Где-то уже звонил по телефону безногий контролер. Поймут ли его скупое сообщение? Микола поймет! Особенно, если действительно граница нарушена. Хорошо было бы, если бы встретили их пограничники уже перед домом, тогда бы Богдана ничего не узнала, и ребенка не осквернит дыхание этого бандюги. Как они будут брать его? Может, убьют его у нее на глазах? Нет, нет, не надо об этом думать! Она не хочет ничьей смерти, но позволить, чтобы этот разгуливал по ее земле, означало пустить гулять самое смерть. Так пусть лучше Ярему возьмут!
В магазине задержалась недолго, несколько минут пошло на покупки, ничего больше Мария выдумать не могла, пришлось идти теперь прямо домой.
— Может, хочешь посмотреть на наше местечко? — спросила она, разыгрывая приветливость. — Так разросся парк…
— Немного побродил, видел. Даже поглядел на бывший колледж, где из меня выбивали дух иезуиты.
— Там теперь школа. Перестроили помещение, очень хорошо…
— Вспомнил Божка Ивана… Слышал я, будто у его сына Ростислава что-то с нашей Богданкой?… Это от него сын?
— Нет, нет, у нее муж… Хороший человек… А откуда ты знаешь про Барильчака?
— Так, слышал случайно…
Он не хотел до конца договаривать, она не настаивала. Не интересовала ее его жизнь, так же, как он не интересовался улицами, по которым ходил когда-то малыми ногами. Не было выхода: была вынуждена вести его домой.
14
Мелодия вливалась в него медленной густой струей, медвяно-сладостная мелодия воплощалась в Чайкиной подсознании в удивительные формы побелевшие от солнца столетние ступени ведут под аркады, стены, украшенные разными масками полузверей-полулюдей, залы, которым по пятьсот лет, и пятисотлетний балкон, из которого тонкая рука тысячи раз посылала поцелуи тому, кто стоял внизу. Эхо шагов в вымощенном каменными плитами дворе, эхо голосов в пустых залах, голоса гудят отдаленно-тревожно. Голоса, голоса, голоса… Музыка исчезает, остаются только голоса, собственно один голос… Чайка уже не спит, он лихорадочно шарит у себя под подушкой, вынимает транзистор, но приемник не работает. Чайка так утомился за эти дни, что ему не до радио. Музыка просто приснилась. Но голоса, вернее, голос не приснился… Теперь Чайка отчетливо слышит, как в комнате дежурного по телефону говорит капитан Шепот, различает отдельные слова: «Слушаю… Разрешите мне самому возглавить операцию? Так точно… Благодарю, товарищ полковник. Выезжаем немедленно… Киевский гость тоже с нами… Да, да, непременно…»
И молчание. Торопливые шаги в коридоре. Кто-то куда-то бежит. Один, другой, третий… Стучат двери раз и два… А Чайка лежит. Он снова был в наряде. Случилось или не случилось нарушение границы, даже если бы провалилась здесь земля, все равно наряд выходит для охраны границы… Теперь Чайка имеет право на сон. Для пограничника после наряда — это почти конституционное право. Тут умеют уважать сон товарища, ибо знают: хорошо отдохнет — будет лучше нести службу.
И вот он спит, а на заставе что-то происходит… Капитан Шепот возглавляет какую-то операцию. А какая может быть сейчас операция кроме…
Чайка порывисто сел в кровати, выпростал из-под одеяла ноги, быстро натянул брюки, обул на босу ногу сапоги, протирая заспанные глаза, выбежал из комнаты. В коридоре пусто. Дежурный по заставе смотрел в окно, которое выходило во двор. У Чайки не было времени на рассматривание, толкнул наружную дверь и вылетел из нее. Посреди двора стояли два газика. В них усаживались пограничники, заносил ногу на ступеньку сержант Гогиашвили. Вот тебе на! Дежурили вместе, Чайка спит, а он уже тут! Капитан стоял возле первой машины, ждал.
Чайка подскочил к нему, сгоряча приложил руку к голове, вспомнил, что без фуражки, мигом отдернул руку, выпалил:
— Товарищ капитан, разрешите…
— Вы собрались на физзарядку, Чайка? — спросил насмешливо Шепот.
— Разрешите мне… поехать с вами, товарищ капитан! Шепот уже не смеялся.
— Одна минута вам, — сказал сухо. — Через минуту выезжаем…
— Есть! — обрадованно выдохнул Чайка и полетел назад к заставе.
Выбежал оттуда через несколько секунд, неся скомканную в клубок одежду, автомат, запасные магазины. Только успел бросить вещи в машину, как газик тронулся. Заспанный, еще до сих пор полусонный, Чайка стал мигом одеваться.
— Ах, какая несправедливость, — с наигранным: возмущением покачал головой сержант Гогиашвили. — Почему для Чайки старшина отпустил столько нарядов? Не успевает человек одеться. Полдня надо на туалет.
— Да разве ты не видишь, — захихикал водитель Ми-кола, — то ж не Чайка, то какой-то граф. Товарищ граф, а где же ваш фрак?
Чайка был так озабочен одеванием, что у него даже не было времени огрызнуться на насмешки. Наконец он затянулся ремнем, повесил магазины, нацепил на плечо автомат, поудобнее уселся, нахально вытаращился на сержанта Гогиашвили, словно бы и не узнавал его:
— Погодите, товарищ… Где-то я вас словно видел? Сержант вздернул черным усиком, протянул к Чайке могучую руку, делая вид, что хватает его за воротник. Но Чайка уже пришел в себя от сна и страха, что его не возьмут. О своем приключении в дождливую ночь на границе предпочитал не вспоминать, потому жест Гогиашвили не произвел на него ни малейшего впечатления.
— Ах, ах, — воскликнул он обрадованно. — Узнаю вас, сын грузинского народа! Вы — Арсен из Марабды, витязь, тигр и леопард! И куда же вы хотели сбежать от своего верного побратима?
— На курорт. В Цхалтубо, — сказал Гогиашвили.
— А тебя на Гадючьей гребле выбросим, — вмешался опять Микола.
— Спрашивается, что будет со встречными машинами, водители которых болтают с пассажирами? — ехидно вытянул к нему шею Чайка. — Отвечаем: машины поцелуются… с водителями… Вы, дорогой товарищ Цьоня, умудрились вчера не показать своего шпиончика и сегодня тоже хотели задать стрекача… Может, вы считаете, что Чайка не достоин увидеть живого шпиона? Но ведь человечество в состоянии исправлять свои ошибки только благодаря наглядному показу этих ошибок. Покажите Чайке живого шпиона, и вы получите уже другого Чайку! Количество перейдет в качество! Все сто восемьдесят сантиметров моего роста наполнятся новым содержанием. Точно, товарищ сержант!
— Увидишь, — пообещал ему Гогиашвили, — подожди немного, дорогой, и ты увидишь… Если бы мы с тобой смотрели в позапрошлую ночь лучше, то и там бы увидели.
— Стихия мешала, — развел руками Чайка.
— Стихия всегда… Вот и сейчас — вечер… Будет темно…
— Солнце низенько, вечер близенько, спешу до тебе, мое серденъко, — запел Чайка. — Так куда же мы едем, если это не военная тайна?
— Приедем — увидишь.
— Очень невежливо с вашей стороны, товарищ сержант. Я воспитывался в культурной семье, не могу переносить такого грубого обращения. Вы знаете, кто мой отец? Народный артист Союза. Английская королева чуть не сделала его лордом за то, что он взял там «до» или «ре»! Что? Не верите! Ну, ладно! Мой отец-великий публицист. Подсчитывает наши возможности, берет с других повышенные обязательства, жонглирует цифрами и знаком восклицания. Больше всего боится, что может быть реформа правописания и изымут знак восклицания. Что тогда будет? Сколько писак потеряют харчи?