мы с этого живем. Но… можем и пойти навстречу, ты нас только заинтересуй. Так? Вот так мы себя вести и станем».
– Собственно, я глупость спросила, да? – Она закончила наконец свой номер – «неторопливое-нисхождение-сту-пенька-за-ступенькой-по-лестнице-до-са-мого-низу» – и ступила на серый мрамор пола передней (давайте-ка назовем это помещение так, оставим, пожалуй, слово «вестибюль» в покое, ну его совсем).
– Отчего же… почему же глупость…
– Просто, видите ли, я вас себе совсем не таким представляла,– хозяйка дома остановилась напротив и подняла на рослого Гурского глаза.
– Да? А каким? – Александр чуть склонил голову к плечу.
– Ну, знаете… журналюги всякие, они не такие совсем.
– Вот, пожалуйста, – Адашев вынул из кармана легкой куртки редакционное удостоверение, раскрыл и продемонстрировал.
– Да нет, нет, – взмахнула руками хозяйка дома, – что вы, я вам верю!
– А почему?
– Ну-у… у вас такое лицо…
– Спасибо, – улыбнулся Гурский, убирая удостоверение.
– Что ж мы с вами здесь стоим, пойдемте наверх.
– Пойдемте.
Поднявшись по белой лестнице и повернув затем направо, они оказались в большой гостиной, обставленной на американский манер: два роскошных дивана, обтянутых натуральной кожей светло-бежевого цвета, располагались не возле стен, а составляли собою угол в центре комнаты (или, скорее, залы), обрамляя низкий стол, крышкой которого служило очень толстое стекло. Еще кое-какая мебель тоже, безусловно, в интерьере присутствовала, но, сколько бы она ни стоила, была не в счет. Два дивана в центре и крутой стеклянный стол были доминантой.
– Присаживайтесь,– Анна повела рукой в сторону диванов. – Коньяк? Виски?
– Вы знаете, я стараюсь не пить, – Гурский сел на диван и вытянул длинные ноги.
– Почему?
– Ну… для меня капля алкоголя – афродизиак. Очень глупо себя потом чувствую.
– «Афро…» что?
– Не важно. Короче, теряю над собой контроль.
– А-а… – улыбнулась Анна, – вы знаете, а наверное, нужно иногда делать глупости. Правила существуют, чтобы их нарушать, – она подошла к бару и взяла в руки бутылку «Хеннесси», – и получать от этого удовольствие. Разве не так? Будьте же мужчиной, а? ,
– Ну, раз уж вы настаиваете… разве что попробовать. – Адашев-Гурский поднялся с дивана, подошел к бару, взял в руки широкий стакан пиленого хрусталя, дунул в него, затем, приподняв на уровень глаз, посмотрел на свет и поставил на место: – Мне грамульку буквально.
– Вот и хорошо, – улыбнулась Анна, – а то, вы знаете, мне так как-то… тяжело последние дни. Все эти похороны, соболезнования…
– Ох уж… – глубоко вздохнул Александр, – это понятно.
– Анна налила напиток в стаканы, поставила бутылку и указала длинным пальцем на большую круглую коробку:
– Это термос, там лед. Поухаживайте, пожалуйста, за дамой.
– Так, а… – невольно выдохнул Адашев-Гурский, у него чуть было не вырвалось: «Вы что, мадам, пардон, охренели?! Хороший коньяк замороженной водой разбавлять? Это путь такое пойло американские парвеню какие-нибудь хлебают». Но он сдержался и продолжил: – …нам это запросто. Вам сколько?
– Побольше. Люблю, когда холодное. Александр снял с термоса широкую крышку, взял у Анны ее выпивку и, беря большие кубики льда щипчиками, наполнил стакан доверху.
– Так нормально?
– Да. Как раз так, как я люблю, – благодарно взглянула она на него своими громадными зелеными глазами.– Иначе очень крепко.
– А я… уж извините… просто так, ладно?
– Да уж ладно, – снисходительно улыбнулась она, – пейте как хотите. Я ведь знаю, вам, мужчинам, главное, чтобы все было покрепче, погорячее, так? А уж вкусно, не вкусно… дело десятое, да? Я права?
– Н-ну-у… вообще-то, я бы так не сказал, – замялся Адашев-Гурский. – Просто, в данном случае, мне так привычнее.
– Вот и пейте. Сантэ? – она приподняла стакан.
– Что?
– Это по-французски. Ваше здоровье!
– А… да, да, конечно.-Он поднес стакан к губам и сделал небольшой глоточек, смакуя букет. Поморщился. «Хеннесси» оказался «левым».
«Ладно… – подумал Александр, – интервью ты боишься. Уж я не знаю чего конкретно: того ли, что муженек твой там журналисту мог наговорить, то ли вообще самого факта публикации, которая может привлечь внимание к фирме, к тому, как ее хозяин помер, к тебе самой, в конце концов; и хочешь ты выяснить, что я за фрукт, чего от меня ждать, и можно ли со мной договориться. Для того и все эти твои эскапады – совершенно, казалось бы, неуместные в то время, когда ты, исходя из правил приличия, еще в трауре должна ходить, а не прелести тут свои мне демонстрировать – все это мне понятно. Одного я понять не могу – какого хрена ты меня фальшивым коньяком поишь, а? Только одно этому я вижу объяснение, а именно: за полного придурка ты меня держишь и совершенно не уважаешь. А это что значит? А это значит, что расколем мы всю их поганку, Петька, как гнилой орех. Не такая уж она, эта поганка, скорее всего, и хитрая. Они же нас с тобой за лохов держат».
– Что? – заметив, как поморщился Александр, усмехнулась Анна. – Крепковато?
– Да, – крякнул Гурский, – а вот… закусить?
– Вон там откройте, – показала она рукой. – И мне что-нибудь.
Адашев-Гурский отворил указанную дверцу, за которой высветилось нутро холодильника, и взглянул на содержимое.
– Тут маслины есть и… и еще и оливки. Вам чего? – обернулся он к Анне.
– Ну эти, которые…
– Вы знаете, – осекся он, – я и сам в этом ничего не понимаю. Вам, короче, черненькие или зелененькие?
– Лучше фаршированные, это которые зеленые, они с анчоусом. А черные оливки я не люблю, они с косточкой.
– Вы знаете, я тоже.– Он достал стеклянную мисочку с фаршированными оливками и поставил перед Анной. «А вообще-то эту бурду, – подумал про себя, – впору собственной подмышкой занюхивать».
– Ваше здоровье! – Он залпом выпил свою порцию и очень быстро положил в рот оливку.
– За наше случайное знакомство… – чуть приподняла свой стакан хозяйка дома и сделала из него маленький глоток. Затем она взглянула на Александра и сказала: – Как жаль, что вы никогда не были у нас в доме. Вы давно знакомы с Вадимом?
– Да как вам сказать… – Гурский достал из кармана пачку сигарет. – Вы позволите?
– Да-да, конечно. Я не курю и муж не курил, но я… знаете, мне нравится, когда мужчина курит. Есть в этом что-то… что-то такое мужское, настоящее. И когда в доме табаком пахнет… мне кажется, что атмосфера становится, только вы надо мной не смейтесь, пожалуйста, более… безопасной, что ли. Ну… чувствуется присутствие хозяина. Настоящего. Хотите еще? – она кивнула на бутылку.
– Нет, спасибо, я…
– Не стесняйтесь. – Она налила Гурскому в стакан почти до краев. – Я в последние дни редко с кем вижусь, из дома почти не выхожу. А иногда так хочется вот так вот забыть обо всем… знаете… вы меня понимаете?
– Да, конечно. – Гурский пожал одним плечом и вынул из пачки сигарету.
– Вот и давайте выпьем. Давайте? – Она приподняла свой стакан и посмотрела на Александра долгим взглядом.
– Ну что ж… – Гурский отложил сигарету, чокнулся с Анной, в три глотка опустошил стакан и опять быстро закусил оливкой.
«Так, – подумал он закуривая сигарету. – Это сколько же она в меня влила? Учитывая ширину стакана – миллилитров двести пятьдесят, ну триста. К делу пока не переходит. Ждет. По ее представлениям, я сейчас поплыть должен, тогда со мной проще разговаривать будет. Это она исходит из своего жизненного опыта, глупенькая. Ч-черт их знает, этих новых русских… какие-то они и не русские вовсе. Водку пить не умеют. Или вовсе не пьют, или напиваются. А напившись, опять-таки или в морду норовят, или под стол валятся. А между тем, в прежние времена в России каждый новоиспеченный кавалергард на ночной пирушке по поводу своего кавалер-гардства был обязан, помимо всяких прочих тостов в его честь, бутылку шампанского из горлышка не отрываясь выпить. А иначе на утро – будьте любезны рапорт об отставке, и были такие примеры. Таковы вот были традиции. И поди попробуй сделаться пьяным, вести себя глупо. Позор! А эти… ну вот чего она, спрашивается, от меня ждет? Вот что, по ее представлениям, от этих трехсот миллилитров крепкого алкоголя должно со мной произойти? А? Нет, мадам, вы уж давайте ближе к делу, или в койку меня завлекайте, или бандитами пугайте, на самом-то деле. А то этой-то вашей бодяги вы на меня не напасетесь. Хоть пить ее и очень не хочется, даже ради Петьки. Ну хотите… так и быть, можем сделать вид, что мы выпимши».
Адашев-Гурский стряхнул пепел мимо пепельницы, жутко смутился и, наклонившись попытался собрать его с пола.
– Оставьте, что вы, – спохватилась Анна, поставила свой стакан и, взяв его за руку, заставила распрямиться. – Это такие пустяки.
– Извините, что-то я… – Гурский погасил сигарету в пепельнице и встряхнул головой.
– Это вы меня извините, – ее лицо вдруг приобрело озабоченное выражение. – Вы же по делу пришли, а я… интервью Вадика у вас с собой?
– Конечно. Я же зачем и приехал-то? У вас машина где?.. – Гурский вынул из кармана рубашки плоскую пластиковую коробочку с компьютерной дискетой. – Аудиокассету я стер давно, сразу, как расшифровал. Теперь все здесь.
– В кабинете, – Анна повернулась и, качнув бедрами, пошла к выходу из гостиной, – пойдемте.
«Да, – думал Гурский, идя за ней и глядя на нее со спины, – это… что да, то да. Где же их таких выращивают? Чем их там таким выкармливают, чтобы они такими вот вырастали? Это ж… впрочем, мы здесь не за тем. Хоть и жаль».
В небольшом, но очень удобном кабинете Александр протянул дискету Анне.
– Вот, пожалуйста, лучше вы сами, а то я, знаете… компьютер у вас дорогой, мало ли…
– Да-да. – Она взяла из его рук дискету, вставила в дисковод, включила компьютер и, пока он загружался, обернулась к Гурскому:
– Так что это за слухи такие ходят, что Вадима убили?
– Ой, Анна… простите, как вас по отчеству?