— То есть вы хотите сказать, что содержание программ вам диктуют сами телезрители?
— Совершенно верно, Арсений Петрович! Не впрямую, конечно, но смысл именно таков! Содержание передач нам диктует общество! А мы просто зеркало этого общества, поймите! Согласен — кривое, треснувшее, грязное, но только зеркало! В котором вы видите самих себя. И эту проблему только на уровне телевидения решить невозможно — уверяю вас.
— И кто же должен ее решать, по-вашему?
Смолин неопределенно пожал плечами:
— Не знаю… Государство… Общество… Госдума, правительство, президент. Но только не с помощью громких слов, которых я слышал уже в своей жизни предостаточно. Телевидение — дорогая игрушка, очень дорогая, Арсений Петрович! И если не будут решены вопросы с источниками его финансирования, все громкие слова так и останутся пустым сотрясением воздуха, уверяю вас. Музыку всегда заказывает тот, кто за нее платит. За все надо платить!
— За все надо платить, — задумчиво повторил слова Смолина Колапушин. — За все… За все платить… Вы правда перевели вдове Троекурова пятьдесят тысяч долларов?
— Перевел. Вы считаете, этого мало?
— Знаете… Раз уж у нас с вами получился такой разговор, давайте-ка я вам кое-что расскажу и покажу. Может быть, тогда вы лучше поймете, что я имел в виду, ругая ваши программы. Я считаю, что случившееся — прямой результат вашей деятельности! — Колапушин встал и, обогнув свой письменный стол, пошел к шкафу, на полке которого стопкой лежали видеокассеты с записью игры «Шесть шестых».
— Ну вот, теперь вы все знаете. — Арсений Петрович остановил видеомагнитофон на стоп-кадре с крупным планом весело улыбающегося Троекурова. — Я не стану показывать дальше — у вас же у самих есть все эти пленки, — можете сами проверить правдивость моих слов.
— Тезка-тезка… — тяжело вздохнул Смолин, до этого только молча смотревший на экран и слушавший объяснения Колапушина.
— Он что, был так падок на деньги?
— Он любил деньги, как и все нормальные люди. Но дело совсем не в этом.
— А в чем же?
— Знаете, у врачей есть такой термин — «неоперабельный рак». Вот у него был как раз такой. Он не протянул бы и года, Арсений Петрович.
— Да, на вскрытии это определили. Но мы еще не успели выяснить, было ли ему самому об этом известно. Оказывается, было. Он что, сам рассказал вам об этом?
— Он не рассказывал об этом никому. Даже жене. Теперь вы понимаете, почему он на это все пошел?
— Понимаю, Борис Евгеньевич. Скажите… Если Троекуров никому не рассказывал о своей болезни, то как же узнали о ней вы?
— Я стремлюсь знать о своих людях как можно больше. Особенно о тех, кто связан с деньгами. Он обращался в одну частную клинику, я дам вам ее координаты. У нас спасти бы его уже не смогли — он слишком все запустил. Ему, правда, порекомендовали поехать в Германию, но, насколько я понял, и там смогли бы только ненадолго отсрочить конец.
— Опять ваша служба безопасности? — Колапушин скривил губы и укоризненно покачал головой. — Вы пользуетесь очень некрасивыми методами!
— Некрасивыми?! — Смолин широким жестом показал на телеэкран с улыбающимся Борисом Троекуровым. — Если бы вы только знали, Арсений Петрович, сколько раз меня и предавали, и продавали…
— Все равно ваши методы мне абсолютно не нравятся! К тому же они совершенно незаконны! Кстати, о законах… Вы ведь можете теперь потребовать назад свои пятьдесят тысяч долларов.
— Вероятно, могу. Но я не стану этого делать.
Колапушин посмотрел на Смолина с удивлением:
— Почему? Троекуров же был преступником — вы сами это видели!
— За свое преступление он уже расплатился, и слишком дорого. Вы же понимаете, почему он пошел на это. А я не стану отбирать деньги у вдовы с ребенком. Ей и так придется несладко, особенно после того, как вы сами обо всем этом расскажете с экрана.
— Вы неожиданный человек, Борис Евгеньевич! Не удивлюсь, если вы знаете, кто за всем этим стоит.
— Теперь знаю. Но вам не скажу.
— Опять ваша служба безопасности? — понимающе покивал Колапушин.
— Нет, они не докопались. Они же ничего не знали про эту пресловутую радугу. А вы мне ничего о ней не сказали. Хотя уже и тогда знали, как я понял.
— И вы на меня обиделись и не желаете поэтому назвать мне имя преступника?
— Ничуть я на вас не обиделся. Тем более что сначала вы ведь и меня подозревали, правда? — Смолин усмехнулся. — Не надо! Не надо делать этих отрицающих жестов, Арсений Петрович! Скажу вам по секрету, будь я на вашем месте, я бы думал абсолютно то же самое! Я понимаю вас лучше, чем вы себе это представляете.
— Тогда почему же вы не хотите назвать мне имя преступника?
— Потому что я и сам только сейчас его узнал. Только после вашего рассказа. Понимаете, в этом преступлении преследовалось одновременно очень много самых разных целей. Необходимо было создать ажиотаж, вытащить всех на третий этаж, сделать так, чтобы никто не мог толком вспомнить, кто и где находился все это время, и так далее. Требуется очень хорошее знание психологии, чтобы суметь превратить людей в возбужденную, нерассуждающую толпу. Я знаю только одного человека, который в состоянии так точно рассчитать все это. Но доказательств у меня никаких нет, поэтому я лучше промолчу. Лучше скажите мне, если можно, конечно, вы прослушиваете сотовый телефон, который передали Ребрикову?
— Да, нам удалось добиться разрешения.
— Тогда вы и сами скоро узнаете, кто это. Вряд ли я ошибаюсь, Арсений Петрович. Я тоже достаточно хорошо знаю людей.
— Надеюсь. Даже если нам и не удастся перехватить этот телефонный разговор, мы все равно будем вести пристальное наблюдение за Ребриковым и рано или поздно установим, кто тот человек, который так настойчиво ищет с ним контакта. В любом случае, Борис Евгеньевич, то, что Ребриков выиграл с помощью мошенничества, уже сомнению не подлежит. Так что можете больше не беспокоиться о своих деньгах — платить ему вам не придется. Вы же ко мне пришли для того, чтобы выяснить это?
— Нет, — к удивлению Колапушина, ответил Смолин. — Это я окончательно понял уже тогда, когда увидел пленку со встречей этой пары на Арбате и услышал доклады людей, которые за ними следили. Раз вы проводили аналогичную операцию, да еще так хитро обставленную, значит, считаете Ребрикова преступником. Просто я не знал подробностей, а теперь благодаря вам знаю. А поговорить с вами я пришел совершенно по другому поводу, Арсений Петрович.
— По какому? — Недоумение Колапушина возрастало. — По поводу моего будущего выступления на вашем канале? Так я еще и согласия на это вам не давал, и, честно говоря, даже и для себя не решил — дам я его или нет.
— Ну что вы, Арсений Петрович! Такие вопросы решаются на уровне старших редакторов соответствующих программ, в редких случаях на уровне шеф-редактора, не выше. Нет-нет, разговор совсем не об этом. Можно задать вам один вопрос?
— Спрашивайте. Только учтите, вовсе не на все вопросы я имею право вам отвечать.
Смолин улыбнулся:
— На этот имеете, не беспокойтесь. У вас ведь, кажется, можно выйти в отставку после двадцати лет службы?
— Да, а какое это имеет отношение…
— Самое прямое! У вас уже есть выслуга лет?
— В ноябре будет. Но я не собираюсь выходить на пенсию: я имею право служить и дальше и не собираюсь что-либо менять в своей жизни.
— А если я предложу вам перейти ко мне? Пенсию вы будете получать так и так, а вот оклад… Вот тут я вам гарантирую намного выше, чем вы получите здесь. Намного, Арсений Петрович, я не шучу!
— Уж не режиссером ли? — с иронией поинтересовался Колапушин.
— Нет, Арсений Петрович, не режиссером. Хотя, если бы вы окончили, скажем, Высшие режиссерские курсы, и режиссером с удовольствием вас взял бы. Есть у вас одно качество, которое позволяет мне сделать вывод — режиссер бы из вас вышел очень неплохой.
— Это какое же качество?
— Настоящий режиссер видит все произведение одномоментно. Не важно, что он ставит — фильм, спектакль или телепередачу. Главное — у него есть определенная идея и четкое представление обо всей работе сразу! Только начиная съемки, он уже ясно представляет себе, как и чем все закончится. И то, что находится внутри этой работы, тоже подчинено этой главной идее. А формы, в которых он это выразит… Это его дело. Но если у него имеется эта главная идея и он подчиняет ей свое творчество, то у него обязательно выйдет что-то значительное, вне зависимости от формы. Этим качеством обладают далеко не все люди. И никакое образование здесь не поможет! Человек способен чему-то научиться, сделать достаточно добротные вещи, но выдающимся, а тем более гениальным режиссером ему не стать никогда! Видимо, это какое-то врожденное качество. Впрочем, это касается не только режиссеров, но и художников, композиторов, скульпторов… Во всем этом есть что-то общее, но трудно объяснимое. Так вот, Арсений Петрович, у вас такое качество есть!
— Простите, я как-то не совсем вас понял… Вы что, хотите, чтобы я окончил эти режиссерские курсы? Я не собираюсь этого делать — у меня совершенно иная профессия!
— На самом деле это не помеха. Я знаком со многими режиссерами, которые вначале занимались вроде вас совсем другим делом. А в результате стали режиссерами — и хорошими, должен заметить. Но такие качества, как у вас, очень полезны и в другой работе. Вот про нее-то я и хотел с вами поговорить.
— И что же это за работа, Борис Евгеньевич?
— Вы знаете — у меня есть служба безопасности. Ею руководит бывший генерал КГБ.
— Вы хотели сказать — ФСБ?
— Нет, нет, я не оговорился. Именно КГБ! Того самого!
— Сколько же ему лет? — удивился Колапушин.
— Много, Арсений Петрович, много… Он немолодой человек и давно уже просит меня подобрать ему подходящего первого заместителя. Ненадолго. Он передаст ему все дела и спокойно уйдет на давно заслуженный отдых. А этот первый зам займет его место.
— Уж не мне ли вы предлагаете стать его первым замом?