— Вот он, голубчик, — сказал сержант, — документы предъявить отказался.
— Вот как? — сузил глаза капитан и судорожно затянулся.
— Не отказался, а просто у меня их нет, — поправил Стоеросова я.
— Вы что — бомж? — спросил капитан.
— Почему бомж? — удивился я. — Я коренной москвич…
Мне пришлось довольно-таки долго объяснять обоим служителям правопорядка, кто я, где живу и чем занимаюсь. Капитан, зло выплюнув так и не поддавшийся его натиску окурок «Примы» на пол, позвонил куда-то, потом что-то долго выяснял, и наконец, слегка разочарованный, объявил:
— Мы установили вашу личность, товарищ Нерусский. Вы именно тот, за кого себя выдаёте.
— Я в этом нисколько не сомневался, — ответил я, восхищаясь его гениальной проницательностью. — Рад это услышать лишний раз, тем более, из ваших уст. Обретя теперь полную уверенность, что я — это я, надеюсь заснуть в эту ночь спокойно. Мне можно идти?
— Минуточку! — рявкнул капитан, доставая ещё одну сигарету из лежащей на столе пачки. — Один вопрос. Что вы делали у подъезда номер пять дома 33 по Мурановской улице в течение последних двух часов?
Я пожал плечами.
— Ничего. Просто стоял и ничего не делал.
— Просто стоял и ничего не делал, — повторил капитан, впиваясь в меня глазами. — Несколько странное времяпровождение, вы не находите?
— Надеюсь, уголовной ответственности за этот поступок я нести не обязан?
— За этот — нет. — Капитан сделал ударение на первом слове. — Но, возможно, за вами есть и другие.
— Бесспорно, иначе и быть не может.
— Так рассказывайте, рассказывайте всё, — встрепенулся капитан.
— Рассказывать — что? Обо всех моих поступках, которые я совершил за свою жизнь? Тогда мне придётся начать со дня своего появления на свет.
Я знал, что рано или поздно капитан поймёт, что я над ним издеваюсь. Он это понял не слишком рано, но и нельзя сказать, чтобы поздно.
— Вы что, издеваетесь надо мной?! — вскочил он, яростно вращая глазами и усердно пережёвывая потухший окурок. — Отвечайте, что вы делали у дома, где две недели назад произошло убийство?
— Послушайте, капитан, — сказал я, решив впредь говорить только серьёзно, — если вы хотите получить какую-нибудь информацию обо мне, позвоните следователю Пронину в МУР, он вам всё объяснит. Сергей Тимофеевич как раз ведёт дело об убийстве Паукова.
— Да, я знаю, — буркнул капитан, несколько остывая и вновь садясь в кресло. Найдя в ворохе бумаг нужный телефон, он набрал номер уголовного розыска.
— Следователь Пронин? Здравствуйте, товарищ майор, это капитан Матёрый из триста двадцатого. Да, да, того самого… Рад, что вспомнили. У меня к вам вот какое дело, товарищ майор. Ко мне в отделение поступил один подозрительный субъект, который утверждает, что лично знаком с вами и работает в контакте с органами. Кто именно? Некто Нерусский, Николай Николаевич… Что? Первый раз слышите? — Губы капитана растянулись в мстительной ухмылке, когда он буквально пробуравил меня взглядом. — Я, собственно, так и думал.
Ну и свинья же этот майор! Вот не думал, что сведёт меня судьба с этаким типом. Чего-чего, а такой подлости я от него не ожидал.
Я подскочил к письменному столу, выхватил у капитана трубку и что было силы крикнул в микрофон:
— Послушайте, вы, слуга закона! Или вы перестанете валять дурака, или я довожу дело сам, но уже без вашего участия. О моих возможностях вы должны иметь некоторое представление, тем более, что кое-что я уже откопал.
Несколько секунд молчания прервал умиротворённый и чуть ли не радостный голос этого хамелеона в майорских погонах:
— Ах, это вы, уважаемый коллега! Как я рад слышать ваш голос! Я, знаете ли, не сразу понял, кого назвал мне капитан Матёрый. Слышимость никудышняя. Извините за недоразумение. Так вы говорите, Николай Николаевич, что напали на след убийцы? Я не ослышался?
— Нет, не ослышались. Поищите в своей картотеке мужчину лет двадцати восьми — тридцати, с длинными, тёмными волосами, крупными, несколько грубыми чертами лица, в тельняшке и старых потёртых джинсах. Ходит уверенно и слегка вразвалку. Похоже, что бывший моряк. Есть все основания полагать, что в момент убийства Паукова этот тип находился где-то в районе квартиры пострадавшего.
— Хорошо, Николай Николаевич, — любезно ответила трубка. — Я учту вашу информацию. А теперь, дорогой коллега, если вас не затруднит, передайте трубочку капитану Матёрому.
Во время этого краткого диалога капитан Матёрый и сержант Стоеросов стояли молча и не предпринимали никаких попыток прервать его. Я протянул трубку капитану.
— Вас.
Матёрый некоторое время внимательно слушал, искоса наблюдая за мной, а потом односложно ответил:
— Понял, товарищ майор. Всего доброго, — и положил трубку.
Воцарилось неловкое молчание. Нарушить его рискнул хозяин кабинета.
— М-да, интересное дельце получается. Вы, стало быть, частным образом расследуете убийство Паукова?
Я категорически замотал головой.
— Нет, моё дело — доказать невиновность Мокроносова, а расследование — это ваша прерогатива… Надеюсь, теперь я могу идти?
— Да, конечно. Ваша личность установлена и причин задерживать вас я больше не вижу.
— Прощайте, — бросил я, резко повернулся и вышел из кабинета, не дожидаясь взаимного жеста вежливости со стороны капитана Матёрого.
Но не успел я пройти и пяти метров, как услышал сзади чьи-то торопливые шаги. Предчувствуя недоброе, я обернулся. Это был сержант Стоеросов.
— Послушайте, Нерусский, — заговорил он, и в его тоне я уловил нотки доброжелательности. — Я не знаю, каким образом вы хотите раскрутить это дело, но я очень бы хотел надеяться на успех вашего предприятия. Потому и решил помочь вам. Я знаю человека, описание которого вы сообщили следователю Пронину. Это некто Козлятин из дома 29 по той же Мурановской улице. Квартира, по-моему, сорок три.
Вот так-так! Неприятность с задержанием неожиданно обернулась удачей. Вот и не верь после этого в случай!
— Спасибо, сержант, — тряхнул я его руку. — Огромное вам спасибо.
— Это ещё не всё, — прервал он меня. — Несколько штрихов к портрету. Козлятин — окончательно спившийся тип, нигде не работающий, вечно ошивающийся у винного магазина на улице Конёнкова — здесь недалеко, минут десять ходьбы. Холост, как, впрочем, и два его дружка — Пауков и Мокроносов, а то что они его дружки, сомнений у меня не вызывает: мы несколько раз брали всю эту тёплую компанию за распитие спиртных напитков в общественном месте. Бывший моряк, о чём говорит его тельняшка, а также кличка — «Боцман». Вспыльчив, не пропускает ни одной драки, есть сведения, что ворует по мелочи, но пока что уличён не был. Вот, пожалуй, и всё.
Я с благодарностью взирал на сержанта.
— Ещё раз спасибо, сержант. Именно этой информации мне и не хватало. Теперь, если Козлятин действительно причастен к убийству Паукова, можете считать, что дело в шляпе.
— Вам он ничего не расскажет, — уверенно сказал сержант.
— Поживём — увидим, — подмигнул я ему и выскочил на улицу.
Прежде чем ринуться на поиски Боцмана, я взглянул на часы. Было уже без десяти восемь. Нет, на сегодня, пожалуй, достаточно, пора и честь знать, а то, чего доброго, жена хай поднимет. Встречу с Козлятиным придётся отложить на завтра.
Домой я прибыл в начале десятого. Вопреки ожиданиям, Маша встретила меня с улыбкой. «Ах, ну да — цветы!» — вспомнил я и воспрянул духом. Надо сказать, что в этот день я вообще чувствовал себя в приподнятом настроении и лучился энергией, как никогда в жизни. Что-то со мной творилось.
— Наконец-то! — возвестила Маша, с хитрецой глядя на меня. — А где это ты пропадал чуть ли не до ночи? Неужто у своего филателиста?
Глаза её светились лукавством.
— У него, проклятого, — ответил я ей в тон.
Каким тяжёлым камнем ложилась на мою душу эта ложь! Но я был связан по рукам и ногам условиями дурацкого эксперимента.
В гостиной взвизгнул телефон.
— Это ты, отец? — услышал я голос Василия, когда снял трубку. — А я тебе уже третий раз звоню.
— Ты откуда? — спросил я.
— Неважно. Ты никуда не исчезнешь? Нет? Тогда жди, скоро будем. — Короткие гудки возвестили о конце разговора.
Я так ничего и не понял. Пожав плечами, я отправился на кухню, откуда нёсся ароматный запах яичницы с жареным луком и свежесваренного кофе. Минут через двадцать, когда вечерняя трапеза подходила к концу, я услышал мягкий скрип тормозов и выглянул в окно. Прямо у подъезда стоял длинный чёрный «роллс-ройс», из которого важно выходил какой-то пузатый господин в сопровождении Василия. Оба тут же исчезли в недрах хрущёвской пятиэтажки. Я вопросительно посмотрел на жену. Она, кажется, понимала ещё меньше моего.
Василий открыл дверь своим ключом, и в квартиру ворвался тлетворный дух западного образа жизни: запахло импортными сигаретами, импортным одеколоном и далеко не импортным коньяком.
— Знакомься, отец, — пробасил сын, когда мы все четверо столкнулись на кухонном пороге. — Это сэр Роберт Иванофф из Филадельфии, богатый бизнесмен и страстный коллекционер. Кстати, миллионер, — добавил он многозначительно. — А это из май фазер, — представил он в свою очередь меня этому заморскому фрукту.
— О, йес! — расплылся сэр в широкой, типично американской, улыбке. — Фазер есть харашо! Гуд! Хау ду ю ду, фазер?
Он мне с самого начала подействовал на нервы. И какого дьявола Васька приволок сюда этого типа?
— Иванофф? — спросил я, подозревая подвох. — А вы, часом, не русский? Не из эмигрантов?
— Ноу эмигрант, — отрицательно замотал головой сэр Роберт. — Я есть чистокровный американец. Это есть факт.
Я вдруг понял, что истина откроется мне, если я без разрешения влезу в его память… Ага, врёт, голубчик, эмигрант, во втором поколении, сын диссидента, высланного из молодой Страны Советов в конце 20-х годов. И хотя меня это, в общем-то, не касается, но разговор, начатый со лжи, наверняка ложью и закончится. Но не успел я копнуть глубже и выяснить причину его прихода, как сын Василий взял слово и дал ответ на мои тайные мысли: