— Коля! Коля, скорее! — вдруг донёсся до меня испуганный, взволнованный и в то же время радостный голос Маши с кухни. — Скорее сюда!
Опять что-то стряслось! Я бросился на выручку. Влетев на кухню, я остановился как вкопанный. Моему взору представилась следующая картина.
На табуретке у стола сидела Маша с заплаканными щеками и завороженным взглядом смотрела на бывший некогда прекрасный, а теперь превращённый в облезлый веник, букет, который лежал у неё на коленях. Но что это? Нет, это уже не веник, это уже далеко не веник… На моих глазах происходило чудо: засохшие, сморщенные лепестки роз распрямлялись, разглаживались, голубели, оживали и — или мне это только показалось? — улыбались. Сухие листочки становились зелёными, колючие стебли наливались соком, весь букет оживал, дышал, благоухал, самопроизвольно шелестел лепестками и — всё-таки кажется мне это или нет? — весело звенел, словно бубенчики. Или это звенит радостный, по-детски чистый и счастливый смех Маши? Она действительно смеялась, лучась веером морщинок вокруг глаз, и слёзы облегчения падали на букет — не веник, заметьте, а самый настоящий, самый прекрасный в мире букет голубых роз!
— Как в сказке! — шептала она. — Помнишь — про Аленький цветочек? Я заплакала — и он ожил. Слеза что ль капнула…
Я был уверен, что это не мистификация, а самое настоящее чудо. По крайней мере, я очень, очень хотел на это надеяться.
На этом бы и закончился этот удивительный, насыщенный событиями и треволнениями и всё-таки чудесный день, если бы под занавес его не омрачил этот стервец Васька. Он внезапно появился за моей спиной и басом прогудел:
— Может, вернуть американца? Ведь букет-то целёхонек. Только теперь не за миллион, а за десять — ведь за чудеса платить надо…
— Пошёл вон! — рявкнул я, зверея.
Глава восьмая
На следующий день я наметил встречу с Козлятиным-Боцманом. Была пятница, накрапывал мелкий колючий дождь, и ехать после работы в другой конец Москвы очень не хотелось — но дело требовало моей жертвы. И я поехал.
Винный магазин на улице Конёнкова я нашёл быстро. Несмотря на дождь, вход в него атаковала голодная разношерстная толпа, преимущественно мужского пола, а вдоль очереди, которая то и дело теряла свои контуры и сбивалась в кучу, патрулировали два милиционера. Ещё два стояли у входа в магазин в полной боевой готовности. Невдалеке дежурила милицейская машина, в которой сидел милиционер с рацией, готовый в любой момент вызвать усиленное техникой подкрепление.
Я не долго думал, прежде чем отдал предпочтение винному магазину, нежели законному обиталищу Козлятина, обозначенному в его паспорте в графе «прописка». Зная повадки своих, кузьминских, алкашей, я мог почти безошибочно указать, в каких точках микрорайона обитает их основная масса в то или иное время суток. Этими точками могли быть либо винные магазины, либо пивнушки. В этой же местности концентратором мужского населения служил вышеозначенный винный магазин, который мне посоветовал посетить сержант Стоеросов. Затаившись несколько поодаль, я стал скрупулёзно и с пристрастием просеивать сквозь зрительное сито страждущую толпу, выискивая в ней нужного мне человека. Как и следовало ожидать, в хвосте очереди его не оказалось. Не оказалось его и в первых рядах, где было заметно наибольшее оживление и где страсти накалились до предела. Ага, значит он внутри! — догадался я и стал ждать, когда находящиеся в недрах магазина счастливчики прорвутся сквозь кордон таких же, как они, но ещё не отоваренных спиртным, и вырвутся на оперативный простор предмагазинного пространства.
Бежали минуты. Я уже порядком продрог и в душе клял всю эту затею, когда внезапно встретился взглядом с патрульным милиционером, сидевшим в машине у рации. Ба, да это же мой старый знакомый, сержант Стоеросов! Он улыбнулся одними углами рта, чуть заметно подмигнул и кивнул в сторону магазина, давая понять, что клиент на месте. Ответным кивком я поблагодарил его, собрал всю свою волю в кулак и приготовился ждать дальше. Наконец ожидания мои увенчались успехом: на пороге магазина, расталкивая страждущих и жаждущих, вырос человек в тельняшке и джинсах с четырьмя или пятью бутылками водки в обеих руках. Да, это был Козлятин, именно его образ остался в памяти тех нескольких бабулек, которых я «просветил» вчера. Случайный взгляд, брошенный много на Стоеросова, подтвердил мои догадки: он снова кивнул в сторону магазина.
А Козлятин тем временем, злой, довольный и красный, спускался со ступенек и, высоко подняв руки с огненной жидкостью над головой, победно взирал на толпу. Толпа шумно глотала слюну и урчала пустыми желудками. К счастливчику тут же ринулись его дружки и знакомые — те, с кем ему надлежало раздавить эти несколько поллитровок. (Надо заметить, что в такую погоду я и сам бы не прочь… впрочем, это к делу не относится.)
— Ну ты, Боцман, молоток! — гоготнул один из дружков. — Ведь больше двух на рыло не дают.
— Это тебе, Француз, не дают, а мне меньше пяти не положено. Как бывшему моряку. Усёк?
Кто-то визгливо заржал.
— Слышь, Боцман, вскрой одну здесь, пустим её по кругу, а остальное — где всегда, а? — заканючил какой-то щуплый потёртый мужичок, вертясь у ног Козлятина. — А то не дойти мне…
— Вот-вот, на глазах у ментов, чтоб всех повязали, — зло отозвался Козлятин. — Потерпишь, не сдохнешь.
Оставив этих молодцов самим решать их собственные проблемы, я принялся за решение своих. Предполагаемый убийца стоял в десяти метрах от меня, и ничто не мешало мне прозондировать его мозг и докопаться до истины. Что я и не замедлил сделать.
Чего там только не было наворочено! Я чувствовал себя так, словно меня окунули в бочку с помоями, и на дне этой бочки я должен был найти маленькую невидимую иголку. Я ныряю в помои с головой, шарю вслепую рукой по дну, меня тошнит от этой мерзости, но я всё ищу, ищу, ищу чего-то, потом выныриваю, хватаю ртом воздух — и снова на дно. Можете мне поверить — сравнение наиточнейшее, по крайней мере, вряд ли я испытал ощущения более острые и гадкие, если бы меня действительно окатили помоями — причём, несколько раз. Но игра стоила свеч, и я добился своего. Я откопал в памяти Козлятина-Боцмана, которая то тут, то там зияла глубокими и обширными провалами, нужную мне информацию — ту самую, которая пролила свет на участие этого типа в убийстве Паукова. И хотя мне пришлось порядком попотеть, собирая воедино разрозненные куски памяти Боцмана, я в конце концов получил довольно-таки цельную картину происшедших две недели назад событий. Моя версия подтвердилась: именно Козлятин стал причиной смерти Паукова. События в тот роковой день развивались следующим образом.
Около двух часов дня Боцман, слегка опохмелившийся после вчерашнего, стукнул пару раз в дверь квартиры Паукова. Тот долго не открывал, а когда всё же открыл, то Боцман увидел, что Пауков находится под приличной мухой.
— Наклюкался уже, Паук? — со злостью произнёс Боцман, входя в квартиру. — Налей полстакашка.
— Н-нету, — заикаясь, ответил Пауков и смачно рыгнул.
— Врёшь, гад! — не поверил Боцман и прошёл прямо в комнату. В комнате воняло так, что даже видавший виды Боцман поморщился. На столе стояли две пустые бутылки из-под водки и два грязных стакана.
— С кем жрал-то?
— С Носом, — ответил Пауков, еле ворочая языком.
— А, с этим шизанутым. На какие шиши-то?
— Да наскребли малость… Посуду пустую снесли.
— Посуду, говоришь? — сощурился Боцман, меряя Паукова взглядом. — Ну-ну…
— А ты чего заявился?
— Должок гони. Помнишь, как проспорил мне?
— Че-во-о? Какой ещё должок?
Боцман нахмурился.
— Ты, Паук, шлангом не прикидывайся, а то я ведь не посмотрю, что ты инвалид, — враз напомню. — Боцман поднял свой увесистый кулак и сунул его под нос Паукову. — Ну, вспомнил?
Пауков тупо кивнул, и от этого кивка его шатнуло так, что он не удержался и упал на стол. Со стола свалилась пустая бутылка и разбилась.
— Болван, — сплюнул прямо на пол Боцман.
Пауков поднялся и исподлобья уставился на гостя. Мотало его всё сильнее и сильнее.
— Чего надо-то? — проговорил он сквозь внезапно одолевшую его икоту.
— Бабки гони. Имеешь возможность отделаться трояком. Ну!
— Гол как сокол, — выдавил из себя Пауков между двумя приступами икоты. — На, обыщи. — Он вывернул карманы.
— Ладно, — тихо, но с нескрываемой угрозой произнёс Боцман. — Поговорим иначе. — Он вынул из сумки некую металлоконструкцию и бросил её на стол. — Пятёрка. Почти даром отдаю. Покупай, Паук, не пожалеешь!
На столе лежал теплообменник. Это был металлический цилиндр сантиметров пятнадцати в диаметре, пронзённый сквозь оба торца обычной водопроводной трубой; сбоку цилиндр щетинился ещё какими-то отростками.
— Ну что, берёшь, Паук?
— На кой чёрт мне эта бандура?
— Сливе толкнёшь. Я у него был только что, но дома не застал. Бери, Паук, не прогадаешь! Тебе за пятёрку отдам, а ты Сливе за чирик толкнёшь. Ну!
— А Сливе-то оно на кой ляд, чтобы он чирик просто так отстёгивал?
— Дурак ты, Паук, и не лечишься. Это ж первейшая вещь в аппарате! Ты ж знаешь Сливу: сам не пьёт, зато первач гонит — что твой спирт.
— Во-первых, бабок у меня и вправду нет, а во-вторых, сам толкай эту бандуру своему Сливе. Он, того и гляди, засыпется со своим аппаратом, а я вместе с ним садиться не желаю. Не желаю — и всё тут! Слышь, Боцман, шёл бы ты, а? Надоел — хуже некуда.
Боцман в бешенстве сжал трубу теплообменника — так, что его пальцы аж побелели.
— Значит, нету бабок, Паук? — прошипел он, сузив глаза до чуть заметных щёлочек. — Или поищешь?
— Утомил, Боцман. — Паукова совсем развезло, он засыпал буквально на ходу. — Покемарить охота. К Носу сходи, может, у него что обломится.
— К Носу я обязательно схожу — потом. А пока что потрясу тебя. Давай, выкладывай всё что есть.
— Иди-ка ты… — не выдержал Пауков.
— Что-о? — Физиономия Боцмана покрылась багровыми пятнами, а рука, сжимающая теплообменник, угрожающе поднялась. — Что ты, сволочь, сказал?