Что тут началось! Шум, гам, беготня, поздравления, удивление, чьи-то руки, фотоаппараты — и вопросы, вопросы, вопросы… Бедного Иванова-Бельгийского совсем затёрли и оттеснили в сторону. Никто и не заметил, как он исчез.
Это поистине был мой триумф. Всё произошло столь молниеносно, что я не успел даже как следует удивиться. А когда до меня дошёл всё-таки весь смысл происходящего, я вдруг возгордился самим собой и понял, что шахматная карьера для меня — это дело вполне реальное. А почему бы, чёрт возьми, и нет?! Пока тянется этот эксперимент, я мог бы легко разделаться со многими видными деятелями этого вида спорта и — кто знает? — стать чемпионом, пусть даже и местного значения. Нет, этот вопрос обязательно надо продумать, обязательно…
Наши институтские шахматные фанаты хотели было нести меня до дома на руках, но я категорически запротестовал, после чего они с явной неохотой спустили меня с небес на твердь земную. Домой я вернулся лишь в начале двенадцатого ночи.
Чествование новой шахматной звезды продолжалось и весь следующий день. Нескончаемым потоком шли ко мне почитатели моего таланта, причём многие из тех, кто раньше меня даже замечать не хотел, жали теперь мне руки и сыпали поздравлениями. Апоносов, всегда надменный и неприступный, и тот снизошёл до лёгкого похлопывания по плечу и одобрительного ворчания. И даже Завмагов, сияя своей ряхоподобной физиономией, первым сломал лёд отчуждения и нанёс визит вежливости.
— Ну ты, старик, и дал! — выразил он своё восхищение. — Не ожидал.
Что же касается моих ближайших коллег по работе, то Балбесов и Петя-Петушок почему-то решили разделить со мной все тяготы триумфатора и героя дня и приняли на себя часть предназначенных мне поздравлений, за что я им остался весьма благодарен. Тамара же Андреевна вилась вокруг меня, сияя обворожительной (как она сама думала) улыбкой и сыпля комплиментами, и была, по-моему, на седьмом небе от счастья. Ещё бы! Пол-института имело возможность лицезреть её сегодня! Не было одного лишь Евграфа Юрьевича. Как выяснилось чуть позже, он укатил в местную командировку и обещал быть завтра.
Кульминацией дня был звонок поверженного мною гроссмейстера Иванова-Бельгийского и предложение выступить с ним в паре на предстоящем вскоре международном состязании на приз… в общем, какой-то там приз. Я надулся, как индюк, и обещал дать ответ в самом ближайшем будущем. И даже не имея возможности читать мысли по телефону, я по его тону понял, что мои слова большого удовольствия ему не доставили. Но, согласитесь, после столь сокрушительной победы мне как-то не к лицу было сломя голову кидаться на любую авантюру, и хотя в глубине души я конечно же сразу принял предложение моего вчерашнего соперника (разумеется, поеду, куда же я денусь! ведь Бразилия же!), то тон выдержать я всё же считал необходимым. Мол, пусть знают наших!
Но утром следующего дня ореол славы и почёта вокруг моей особы внезапно рассыпался и оставил лишь некий неприятный осадок в душах всех, кто так или иначе оказался причастен к этому делу. И виной тому стал Евграф Юрьевич. Не успел я войти в помещение нашей лаборатории, как меня пронзил пристальный взгляд моего шефа. «И не стыдно?» — как бы спрашивал этот взгляд. И я вдруг понял, что да, стыдно, но что ж теперь делать, раз всё так получилось…
— Проходите, проходите, дорогой Николай Николаевич, — сказал он вслух, не опуская глаз и не моргая. — Проходите и садитесь. — Я прошёл и сел, но сел почему-то не на своё рабочее место, а на стул рядом со столом шефа. — Наслышан, наслышан о ваших подвигах. Удивили вы меня, Николай Николаевич, право же, не ожидал. Как же вам это удалось?
Я развёл руками и слегка пожал плечами.
— Да знаете ли… — я замялся, трепеща перед шефом всем своим нутром. — Я и сам не ожидал.
— Вот как? — усмехнулся шеф. — Интересное дельце. А знаете что, Николай Николаевич, я ведь тоже в молодости в шахматишки поигрывал. Не желаете ли партейку сыграть? — вдруг спросил он и извлёк откуда-то из-под стола шахматную доску с уже расставленными фигурами. — А?
Надо заметить, шеф всегда ставил меня в тупик своим поведением. Вот и сейчас: я ожидал от него всего что угодно, вплоть до выговора с занесением (хотя, вроде бы, и не за что), но такого… Нет, моей фантазии на такое не хватило бы. И если уж говорить честно, то я опешил.
— Как! Прямо сейчас? Здесь? — спросил я, не веря своим ушам.
— А почему бы, собственно, и нет? — спросил он.
Тамара Андреевна ойкнула, Балбесов захихикал и запрядал ушами от восторга, а Петя-Петушок сотворил такое, от чего человек, знающий его, наверняка бы пришёл в неописуемый ужас, — он выключил плейер и снял наушники, а лицо его приняло осмысленное выражение. В этот самый момент в помещение заглянуло ещё несколько человек (принесла ж их нелёгкая!), чтобы выразить мне своё восхищение и если надо — предложить взаймы, — и тоже замерли в изумлении, услышав предложение шефа. Все смотрели на меня и ждали, что же я отвечу. А ответить я мог только одним — согласием, ибо теперь я не просто старший инженер Нерусский, а шахматный гений, и ответь я сейчас отказом, несмываемое пятно легло бы на мою репутацию как человека смелого и бесстрашного. Я просто обязан был принять вызов Евграфа Юрьевича, невзирая на то, что он начальник, а я подчинённый, невзирая на рабочее время, невзирая на явно провокационный характер самого предложения — невзирая ни на что. И я принял его.
— Согласен! — махнул я рукой. — Была не была!
— Три партии, идёт? — тут же подхватил Евграф Юрьевич, прищуривая один глаз.
— Идёт! — снова махнул я. — Э-эх, гулять так гулять!
Шеф тотчас же освободил свой стол от посторонних предметов, оставив только шахматную доску, и деловито предложил:
— Играйте белыми, Николай Николаевич. Уступаю.
— Нет, ну зачем же, — проявил я великодушие. — Я могу и чёрными. С Ивановым-Бельгийским я играл именно чёрными.
— О! — Евграф Юрьевич понимающе кивнул. — Я понимаю — чёрные приносят счастье. Именно поэтому и уступите их мне: я очень боюсь проиграть. Особенно вам.
В его словах звучала какая-то двусмысленность, но я никак не мог уловить её смысл. Тем более, что его мозг был закрыт для меня.
И тут я вдруг осознал всю глубину пропасти, в которую увлекал меня Евграф Юрьевич. Ведь я не смогу прочесть ни одной его мысли, и, значит, я обречён на верный проигрыш: играть в шахматы я практически не умел. Даже если шеф не ахти какой игрок, то хуже меня он всё равно не сыграет — хуже, как говорится, некуда. Более того, я оказался в положении даже худшем, чем некий герой одной из песен Высоцкого, который мог себе позволить ненароком бицепс обнажить, мне же не дано было даже этого удовольствия — как-никак соперник был моим шефом. Одним словом, я понял, что дело стремительно и бесповоротно мчится к катастрофе.
Я с треском проиграл все три партии. Евграф Юрьевич разделал меня под орех — причём так, что я даже глазом моргнуть не успел. Всё закончилось за какие-нибудь пятнадцать минут. Даже я, совершеннейший профан в шахматном деле, понял, насколько сильно играл мой шеф. Его комбинации были блестящи, стремительны и неожиданны. Шесть-семь ходов — и мне объявлялся мат. И какой мат! Любо-дорого посмотреть. Но самое обидное, самое неприятное было в другом. Весь мой позор проистекал в присутствии не только моих ближайших коллег по работе, но и множества других, порой совершенно посторонних, лиц, припёршихся с утра пораньше лицезреть гения в моём лице и насладиться общением с ним. Более того, как только весть о необычном турнире разнеслась по институту, толпы любопытных тут же хлынули в наше малогабаритное и совершенно не предназначенное для подобных паломничеств помещение. Таким образом, к концу третьей партии мне в затылок дышало не менее полусотни жадных до зрелищ ртов. Третий мат исторг у толпы шахматных болельщиков жуткий стон, в котором сквозило и разочарование, и сожаление, и страстное желание залить горе вином, и порядком испугавшее меня намерение определённой части сотрудников, преимущественно мужского пола, намылить мне шею за халтуру, обман и надувательство. Я был окончательно уничтожен.
С победой закончив турнир, Евграф Юрьевич поднялся и удивлённым взглядом окинул помещение. Толпа тут же притихла и затаилась в ожидании.
— Вы что, все ко мне? — спросил он тоном проголодавшегося людоеда.
Толпа всё поняла и безропотно стала рассасываться, попутно обливая меня презрением, жалостью и возгласами типа «э-эх!», «халтурщик!» и «ну что, съел?» Когда мы остались в своём первоначальном составе, то есть впятером, шеф произнёс, небрежно смахивая шахматы в ящик стола:
— А теперь за работу, Николай Николаевич, за работу. Хватит предаваться забавам — не место, да и не время.
Хороши забавы! Можно сказать, в душу плюнул, растоптал, выставил на всеобщий позор, унизил на глазах у всего института — и это у него называется забавой! Впрочем, и я хорош, нечего было хвост распускать, словно павлин. Ведь если на то пошло, то у Иванова-Бельгийского я выиграл обманом, применив недозволенный приём, что-то вроде допинга — вот за то и страдаю. Если уж рассудить по справедливости, то я получил по заслугам. Рано или поздно всё равно бы всё открылось — ведь эксперимент не вечен, — и тогда мне пришлось бы краснеть не перед своими коллегами по работе, а, скорее всего, перед лицом всего мира — на каком-нибудь международном шахматном турнире — в Рио-де-Жанейро, Буэнос-Айресе или, скажем, в Нью-Васюках. Слава Богу, а также благодетелю моему, Евграфу Юрьевичу, что всё закончилось, ещё толком и не успев начаться. Я наконец понял, что лучшего выхода для себя из этого дурацкого положения я бы и желать не мог. Как говорится, что Бог ни делает — всё к лучшему. Так что будем уповать на Бога, случай и шефа моего, наимудрейшего Евграфа Юрьевича.
В тот же день я позвонил Иванову-Бельгийскому и отказался от участия в предстоящем турнире, сославшись на внезапную командировку, срочную, длительную и очень-очень далёкую. Мне кажется, гроссмейстер вздохнул с облегчением — по крайней мере, выражая сожаление