, он горячо, и даже слишком горячо поблагодарил меня за этот звонок.
Шахматная эпопея закончилась также быстро, как и началась. И если уж быть до конца справедливым, то одно благое дело (не считая, конечно, звонка гроссмейстеру) я всё же сделал в тот злополучный день: Балбесов просто сиял от восторга, смакуя моё падение с пьедестала. Что ж, если смысл жизни заключён в благодеяниях, оказываемых нами нашим ближним, то в тот день, судя по Балбесову, смысл жизни был постигнут мною весьма основательно.
К концу дня судьба преподнесла мне ещё одну неожиданность, вернее — сюрприз. Не успел я войти в собственную квартиру, как нос к носу столкнулся с женой моей Машей, которая заговорщически подмигнула, выпучила глаза и громко зашептала мне в самое ухо:
— Там тебя гость дожидается. Говорит, на рыбалке познакомились. Странный какой-то, всё молчит да улыбается.
Сердце моё забилось с бешеной силой. Нежели он?..
Я влетел в комнату, забыв снять один ботинок. Навстречу мне поднялся улыбающийся человек в безупречной тройке и с массивными часами на цепочке в жилетном кармане. «Павел Буре», — вспомнил я. Мы крепко обнялись.
«Здравствуй, Николай!» — родилось в моём мозгу его приветствие.
«Рад тебя видеть, Арнольд!» — ответил я.
«Вот я и прилетел — как обещал».
«А если бы не обещал — не прилетел?»
«Прилетел. Куда бы я делся?»
«Спасибо, что не забыл меня».
«Да я только о тебе и думал всё это время. У меня ведь настоящих друзей нет. Ты первый».
«И у меня с друзьями не густо. Выпьешь?»
«Не откажусь».
Тут я заметил, что Маша стоит в дверях и с удивлением смотрит на нас. Пожалуй, наш немой диалог был слишком необычен для неё, поэтому я решил ввести в обиход обычную человеческую речь — в целях конспирации и удобства общения с представительницей прекрасного пола, коей являлась моя супруга. Арнольд мысленно поддержал моё начинание.
— Познакомься, Маша, это Арнольд Иванович, мой самый лучший друг.
— Весьма польщён, сударыня, встречей с вами, — галантно поклонился Арнольд, а потом повернулся ко мне. — Только мы уже полтора часа как знакомы. — Он улыбнулся. — Так-то.
— Правда, за эти полтора часа, — добавила Маша, — твой лучший друг и трёх слов не проронил. Всё молчит и молчит, словно воды в рот набрал. Только и сказал, что познакомился с тобой на рыбалке.
Я развёл руками.
— Верно, неразговорчивый он, но уж каков есть.
— Молчанье — золото, — улыбнулся Арнольд своей обворожительной улыбкой.
— А вы знаете, Арнольд Иванович, Коля ведь о вас мне ничего не говорил. Правда, он часто заводит знакомства во время своих рыбалок, но ни о ком он не отзывался, как о своём лучшем друге. И ни один из его знакомых не навещал нас. Вы первый.
— Вот как? Очень, очень рад, что на мою долю выпала такая честь — быть первым. Что ж ты, Николай, своей очаровательной супруге о лучшем друге не рассказал? Нехорошо как-то получилось. — Он хитро сощурился.
— Ну и не рассказал, — буркнул я. — Сам ведь говорил…
— Что-что? — переспросил Арнольд. — Не слышу, что ты там бормочешь?.. Вы знаете, любезная Мария Константиновна, он ведь не многим лучше меня — тоже молчун ещё тот. Двое суток просидел с ним бок о бок, и если бы не осётр, который вдруг клюнул на его удочку, я бы, наверное, так его голоса и не услышал. Уставится в поплавок, замрёт — и часами может сидеть, не шелохнувшись. Вот это, я понимаю, выдержка, не то что у меня. А вообще-то, по секрету вам скажу, — он наклонился и зашептал ей на ухо, — он мужик ничего, можете не сомневаться.
Маша весело рассмеялась.
— А я и не сомневаюсь.
— Ну, хорош шептаться, — проворчал я. — Тоже мне — трёх слов не проронил. Зато сейчас наверстал за все предыдущие часы.
— Всё, всё, молчу, — зачастил Арнольд, дурачась. — Забылся. Каюсь.
— Поужинаете с нами? — предложила Маша гостю. — Я пельменей наварила. Сибирских, с маслом.
— Не откажусь, дорогая хозяюшка. Давно я пельмешек не едал.
«Во, заливает!» — подумал я. После сегодняшнего краха моих шахматных надежд настроение у меня было никудышнее, но беззаботная болтовня Арнольда делала своё дело: тучи на моём горизонте постепенно рассеивались, а честолюбивые планы, связанные с чемпионским титулом, казались теперь такой пустой, никчемной, бессмысленной суетой, что я даже рассмеялся.
— Смейся, смейся, — сказал Арнольд, — только настоящих сибирских пельменей, я уверен, тебе отведывать не приходилось, это лишь коренным сибирякам дано.
Маша направилась было на кухню, но я остановил её жестом руки.
— Может, по случаю приезда дорогого гостя… а?.. у нас, кажется, где-то было, с майских праздников оставалось…
Маша нарочито сердито покачала головой.
— Ну что с вами поделаешь! Ладно уж, раз такое дело — и я к вам присоединюсь.
— Вот это по-нашему! — в один голос воскликнули мы с Арнольдом.
— Какое единство взглядов и вкусов! — рассмеялась Маша и вышла.
«А розы-то стоят!» — подумал Арнольд, кивая на букет космических цветов. Я смущённо опустил глаза.
«Стоят… Только, знаешь, я чуть было их…»
«Знаю, всё знаю. Главное — что ты всё понял».
«Спасибо Маше, она их спасла».
«У тебя прекрасная жена. Береги её».
Через четверть часа мы уже сидели втроём за столом, с аппетитом уминая горячие пельмени, запивая их мускатом и весело болтая о всякой чепухе. А по телевизору тем временем, создавая удачный фон нашей непринуждённой беседе, шла то ли двадцатая, то ли тридцать пятая серия бразильского киносериала «Рабыня Изаура».
Арнольд сыпал перлами красноречия и был сама любезность. По-моему, он не ударил бы в грязь лицом и на приёме у самого папы римского. По крайней мере, от его молчаливости не осталось и следа. Словом, вечер пролетел удачно и незаметно, и когда Арнольд вдруг стал прощаться, я с удивлением обнаружил, что скоро полночь.
— Я провожу, — сказал я, одеваясь.
— Вы на машине, Арнольд Иванович? — опросила Маша. — А то, знаете, милиция…
— Нет, что вы, Мария Константиновна, какая там машина! Да вы не волнуйтесь, я совершенно трезв. — Он понизил голос до шёпота. — Я на летающей тарелке.
Она улыбнулась и погрозила ему пальцем.
— Ах вы, хитрец! Только знаете, Арнольд Иванович, никому не говорите, что вы на этой, на тарелочке прилетели.
Арнольд рассмеялся, а я, честно говоря, замер от неожиданности.
— Это почему же? — поинтересовался гость.
— Всё равно никто не поверит, — сказала Маша. — Слишком уж вы земной — наш, словом. Скорее, Николай за инопланетянина сойдёт, чем вы.
Арнольд от души расхохотался.
— Позволите счесть это за комплимент? — спросил он, нахохотавшись вволю.
— Разумеется! — ответила Маша. — Разумеется, это ваше достоинство. К сожалению, не каждый человек может называться настоящим землянином… Я надеюсь, ваша тарелочка ещё посетит наше скромное обиталище?
Арнольд сразу стал серьёзным.
— Я не хотел бы обнадёживать вас, Мария Константиновна, но если у меня появится хоть малейшая возможность повидать вас с Николаем, я обязательно воспользуюсь ею. Признаюсь, я бы очень хотел этого. Поверьте, — если, конечно, вы сможете поверить человеку, которого впервые увидели лишь несколько часов назад, — вы с Николаем — самые близкие для меня люди. Я ведь один в мире, как перст — ни друзей, ни родных, ни семьи. Всё летаю по свету, как… — Он махнул рукой.
— Приезжайте! Мы будем вас ждать. Правда, Коля?
— Правда, — кивнул я.
— Не обещаю, — ответил Арнольд, — но очень, очень буду стараться. Прощайте, любезная хозяюшка!..
Когда мы вышли на улицу, я спросил его:
— Ты правда прилетишь ещё, Арнольд?
Он грустно покачал головой.
— Нет, Николай, больше мы не увидимся. Скоро закончится эксперимент, и всякие контакты с тобой станут невозможными. Это закон. Но, поверь, я не кривил душой, когда называл вас с Машей самыми близкими для меня людьми. У меня действительно никого, кроме вас, нет. Так уж сложилась моя судьба.
— Жаль. Очень жаль… Постой, Арнольд, а где ж твоя тарелка-то?
— Да здесь недалеко, за углом.
— Как, ты её прямо так, на улице, и оставил? — удивился я.
— Зачем на улице? Здесь у вас стройка есть, так на ней, если не ошибаюсь, не то что случайного прохожего — строителя увидеть невозможно. Как это у вас называется — стройка века, что ли? По-моему, точнее не назовешь, боюсь даже, что и за век не управятся. Так вот на этой стройке я и оставил свою колымагу.
При призрачном свете луны мы добрались, наконец, до заброшенной стройки, проникли сквозь дыру в заборе на её территорию и увидели звездолёт — тот самый звездолёт, при взгляде на который у меня вдруг сжалось сердце. Мы обнялись — в последний раз.
— Прощай, Арнольд!
— Прощай, Николай!
Через десять минут космический аппарат бесшумно поднялся с покинутого строителями фундамента недостроенного дома и унёс в безбрежные просторы Вселенной моего лучшего и единственного друга — теперь уже навсегда. Звездолёт пришельцев растаял в ночной мгле, словно призрак.
Я медленно поплёлся домой, пиная пустую консервную банку по ночной московской улице. Какой-то нервный тип высунулся из окна и выразил не очень вежливое пожелание, чтобы я сходил куда-то очень и очень далеко и надолго, но я не расслышал — куда именно. Мне было грустно.
Глава десятая
Никаких особенных причин не ездить в эти выходные на рыбалку у меня не было. Я просто забыл о ней, а когда вспомнил, поезд, как говорится, уже ушёл. Из головы не выходил визит Арнольда и его слова о том, что мы больше никогда не увидимся. И зачем он их сказал? Ведь мог бы обнадёжить, как обнадёживает врач обречённого больного. И был бы это уже не обман, а акт гуманности. Впрочем, у них там на Большом Колесе истина, возможно, дороже самой гуманной, самой человечной лжи — кто знает?
Маша не мешала мне предаваться грусти и печальным мыслям, безошибочно постигая моё состояние не умом, а каким-то чисто женским, интуитивным чутьём, которое её никогда не обманывало. Весь день сыпал мерзкий, холодный, напоминающий осень дождь, ещё больше усугубляя моё гадкое расположение духа.