й, неразвитой, примитивной и к контактам с иными мирами не готовой. По крайнею мере, так считалось до сих пор.
— Есть надежда, что эта оценка будет пересмотрена? — с волнением спросил я.
Евграф Юрьевич не ответил. Он как-то очень внимательно посмотрел на меня, отошёл к окну, сокрушённо покачал головой, глядя на вновь начавшийся дождь, и вдруг сказал, не оборачиваясь:
— А розы, дорогой Николай Николаевич, у вас всё стоят. Это хорошо, очень хорошо. Это просто прекрасно!
Розы у меня, действительно, всё также стояли в хрустальной вазе, словно я их вчера только срезал с куста — свежие, небесно-голубые, приветливые, в капельках росы. Мне всегда казалось, что они улыбаются.
Шеф оторвался от окна и испытующе посмотрел мне в глаза. Остальные трое участников необычной беседы молча наблюдали за нами, изредка кивая головами в знак одобрения сказанных шефом слов.
— Теперь что касаются вашего вопроса, дорогой коллега, — произнёс Евграф Юрьевич. — Вопрос этот очень непростой, поверьте мне, и решением его сейчас занимаются величайшие умы Большого Колеса. Собственно, проведённый с вами эксперимент как раз и должен был внести ясность в решение этой проблемы.
— Вот как? — удивился я. — Я и не думал, что всё это так серьёзно.
— Хорошо, приоткрою завесу тайны ещё на один дюйм… А может кваском угостите, а, Николай Николаевич? — вдруг взмолился Евграф Юрьевич.
— Действительно, Нерусский, — встрял Стоеросов, — кваску бы не плохо. Пить страсть как охота.
Про квас я совсем забыл. Ещё утром Маша ходила с двумя бидонами в палатку на углу, где в дождливую, сырую, прохладную погоду квас был всегда, зато в жаркие, душные дни он почему-то мгновенно исчезал, не успев даже появиться. А кваском я и сам был бы не прочь сейчас угоститься, тем более, что в горле было сухо, как в самом центре Сахары, да притом ещё в полдень, в июле и в период наибольшей солнечной активности. Я скрылся на кухне и вскоре принёс оттуда небольшой бидон с пятью пол-литровыми пивными кружками.
— О! — обрадовался Стоеросов, потирая руки от удовольствия. — Вот это по-нашему!
Какое-то время слышалось лишь откровенное бульканье переливающейся из кружек в глотки жидкости, потом все разом опустили на стол опустевшие ёмкости и шумно перевели дух.
— За успех нашего предприятия! — провозгласил Стоеросов.
— Всегда бы так, — крякнул побагровевший Мокроносов, — а то приходится пить всякую гадость…
— Ну, ублажил, соседушко, — расплылась в довольной улыбке тётя Клава. — Где брал-то, у Кузьминишны? — Я кивнул. — Ну и правильно. Женщина совестливая, воды доливает самую малость.
Наступило всеобщее молчание, которое нарушил Евграф Юрьевич.
— Результаты эксперимента в данный момент обрабатываются в Научном центре при Совете Большого Колеса, и окончательных выводов, по-моему, придётся ждать ещё не скоро. Но как частное лицо я, пожалуй, возьму на себя смелость сделать некоторые прогнозы. Начну с того, что результаты превзошли все ожидания, возлагаемые на эксперимент и на вас в том числе нашими учёными-социологами — это, по крайней мере, я уже могу утверждать, даже не зная окончательных выводов Совета. Вам ведь, кажется, не сообщали о цели эксперимента?
— Нет, почему же, сообщали, — возразил я. — Изучение реакции среднего жителя Земли на шестое чувство, или телепатию.
Евграф Юрьевич снисходительно улыбнулся и махнул рукой.
— Да нет, это только частная, побочная цель. Главная же цель — это выяснение способности и готовности земного человечества к контакту с высокоразвитыми внеземными цивилизациями. Верно, эта способность изучалась на примере типичного представителя земного жителя, то есть вас, уважаемый коллега, но истинный смысл эксперимента до вас, как я теперь убедился, доведён не был. Что ж, может это и правильно… Так вот, большинство наших учёных склонялось к мысли, что ваши вечные земные дрязги, войны, социальные потрясения и сравнительно низкий уровень жизни поглощает всю энергию землян и отвращает ваши взоры от Космоса. Другими словами, ваша готовность к вступлению в контакт с нами или с кем-либо ещё очень невелика, и причина здесь не в отсталости ваших технических средств и всей науки в целом, — нет, причина кроется в неготовности вашего самосознания к мирному — я повторяю: мирному! — сотрудничеству с иными мирами. Вы всё ещё «играете в войну», словно драчливые мальчишки, вы ещё не доросли до разумной, созидательной деятельности в масштабах Галактики, ваш ум ещё молод и незрел, как ум десятилетнего ребёнка. Так наши учёные считали до эксперимента. Эксперименту надлежало подтвердить эту точку зрения, чтобы на многие тысячи и десятки тысяч лет отложить попытку войти в контакт с вашим человечеством. Ваша реакция на способность проникать в мысли посторонних людей должна была окончательно убедить тех немногих сторонников контакта с вами в низменности помыслов среднего жителя Земли, а, значит, и всей массы землян в целом. Но прогнозы учёных, к полнейшей их неожиданности, оказались неверны — по крайней мере, мне кажется, что неверны. Вам суждено было нарушить все их планы.
— Мне? — спросил я, не потеряв пока ещё способности удивляться. — Поверьте, я не хотел.
Шеф поморщился и поднял ладонь кверху, пресекая поток моих ещё не высказанных мыслей.
— Минуточку, Николай Николаевич, я ещё не кончил. Так вот, сначала эксперимент никоим образом не выходил за рамки, ему предсказанные, но с некоторого момента он свернул круто в сторону, нарушая тем самым все прогнозы учёных мужей. Но давайте по порядку. На следующий день после вашего прибытия на Землю вы, как того и следовало ожидать, поспешили дать волю своей новой способности. Сначала дома, потом на работе, а к концу дня — и в метро, вы взахлёб зачитывались чужими мыслями. Так продолжалось несколько дней. Вреда вы этим никому не приносили, но и пользы, надо сказать, тоже — вы щекотали себе нервы, упивались властью над людьми, — словом, использовали дар телепатии в чисто эгоистических целях. Собственно, на такой эффект и рассчитывали наши специалисты-социологи, вы вели себя именно так, как и должны были вести себя в данных условиях. Пожалуй, сюда же можно отнести и вашу авантюру с шахматами: если бы я вовремя не вмешался, неизвестно ещё, чем бы она кончилась. Но вот судьба заносит вас на Авиамоторную — и с этого момента начинается цепь событий, нами совершенно не ожидаемых. Поверьте, во всей этой неприглядной истории с майором Прониным нет ни самой малейшей доли нашего участия, наоборот, мы всячески пытались предостеречь вас от впутывания в уголовное дело — помните стаю верблюдов? всё того же фантома в морковном свитере, который через каждые сто метров «погибал» под колёсами вашего «москвича»? С органами лучше не связываться, мы это уже давно поняли, и именно поэтому боялись, что вас придётся вытаскивать из какой-нибудь скверной истории, в которую вы наверняка влезете, а активное вмешательство всегда для нас нежелательно. Но вместо того, чтобы спасать вас, вы сами спасли — и кого же? — нашего ценнейшего сотрудника! Ну, если не спасли, то, по крайней мере, очень помогли. И что самое главное, вы сделали это сами, в открытую вступили в схватку с негодяем, взвалили на свои плечи часть его работы — и победили его! Причём, старались вы не для конкретного человека — Мокроносов был вам глубоко антипатичен, — а во имя идеи, во имя справедливости, во имя торжества добра, наконец. Это смелый, отчаянный шаг, ни в какое сравнение не идущий с тем сумасбродным поступком, за который вы вполне заслуженно заработали фингал под глазом. Вы столь безрассудно бросились выяснять отношения с тремя молодчиками, что нам спешно пришлось высылать нашего бравого сержанта вам на помощь. Не знаю, чем бы это для вас кончилось, если бы он не прибыл вовремя. Ну да Бог с ним, с фингалом, разговор сейчас о другом. Вернёмся к истории с убийством. Ваше поведение в ней настолько поразило наших учёных, смешало все их карты, поставило в тупик, что первая мысль, которая пришла в их головы, была: а не ошиблись ли мы с выбором кандидатуры? Но потом наиболее трезвые и оптимистически настроенные головы предложили иной вариант ответа: ошибка не в кандидатуре, ошибка во всём земном человечестве. Проверили ваши данные, характеристики, показатели и пришли к выводу, что да, всё верно, вы — средний житель Земли, типаж, каких тысячи, миллионы. Конечно, легче ошибиться в одном человеке, чем во всём человечестве, но здесь, по-моему, ошибка именно второго рода. Я ещё раз повторяю, дорогой Николай Николаевич, это всего лишь моё собственное мнение, в основе которого лежит моё длительное знакомство с вами, непосредственное участие в эксперименте, а также быстрый и своевременный анализ промежуточных результатов проводимого опыта. Лично мне кажется, что ваше поведение должно в корне изменить представление наших правителей о степени готовности земного человечества к межпланетным контактам с высокоразвитыми внеземными цивилизациями. И я очень надеюсь, что когда-нибудь мы с вами встретимся открыто, на равных, но уже как представители равных миров, как друзья, как сотрудники. Да-да, Николай Николаевич, как сотрудники, ибо космический контакт — это всегда сотрудничество, сотрудничество мирное, во благо обеих сторон. Теперь вы поняли, что на вас лежит, вернее — лежала, ответственность за судьбы всего человечества? Вот так-то, Николай Николаевич, уважаемый мой коллега.
Он снова взглянул на часы, покачал головой и подошёл к прибору, который всё также продолжал стоять на столе. И пока он возился с ним, что-то там крутил, настраивал и переключал, а Мокроносов всячески помогал ему, я сидел, до глубины души поражённый и чувствовал себя так, словно вот-вот должен проснуться, но сон никак не кончается, всё тянется, тянется, тянется — до бесконечности, и я знаю, что это сон, что всё это неправда, что вот сейчас я проснусь и вздохну с облегчением, — но проснуться не в состоянии.
Стоеросов по-свойски разгуливал по комнате и свистел что-то из «Машины времени», а тётя Клава с усердием листала иллюстрированный журнал «UFO» (вот что значит работать в «Союзпечати»!). Но вот она что-то обнаружила, аккуратно разгладила страницу рукой, подняла на меня хитрые глаза и ласково так поманила пальчиком.